ПРОЗА

Завязку никто не воспринимает всерьез. Сколько сказано про кульминацию, на тысячи частей разобрана экспозиция, а завязка – все ясно и просто – первое значимое событие. Как-то и говорить не о чем.

В Харькове – в далёком 1992 году незадолго до репатриации – мама ученицы, которой я давала частные уроки английского, рассказала мне, что к ним приехали дальние родственники из Америки, которые по-русски не говорили, и попросила оказать услуги переводчика для общения с ними. Я с радостью согласилась, даже не предполагая, какой невероятный сюрприз меня ожидал.

Всё начинается с двух чемоданов. Один поменьше, с металлическими уголками, покрытый черным тиснёным дерматином, — туда мама сложила мои детские одежки на все случаи жизни и несколько игрушек. Рядом второй, большой, «взрослый», из коричневой кожи, туго набитый вещами родителей. Мама закрывает его на застежки, придавив крышку сверху коленом. Папа поверх захлестывает еще два ремня с пряжками — на случай, если вдруг крышка надумает открыться. Есть еще сумка с дорожными «харчами», бабушка бдительно следит, чтобы мы её не забыли впопыхах.

Доброе утро, моя дорогая мастерица эпистолярного жанра!
Уж сколько их, писем-посланий разлетелось по миру из-под твоей руки.
Всё пишешь, пишешь, пишешь!
И всё – другим.
Сегодня впервые – себе.

Мне сложно отделить свой мир от его мира, пусть мы абсолютно разные от рождения до уже нынешнего возраста. Хотя бы потому, что во мне каждый день звучат его строки, родные как мои. «Сквозь шум дождя я ничего не слышу...» — сразу приходит на ум, при первой капле. «Камень плывет в земле...» — при шаге в сторону от зеленой тропы, при взгляде на обнажающуюся подоснову растительного мира. «Был послан взгляд — и дерево застыло...».

Не имеет значения, почему именно подтянутый пятидесятивосьмилетний Сергей Викторович Крапчишин в элегантном тёмно-сером костюме, отутюженной белой рубашке и начищенных до блеска чёрных кожаных туфлях неожиданно для себя оказался весенним утром 2025 года на узкой, залитой солнечным светом прямой и тихой улице, дома на которой терялись между невероятно близко стоящими друг к другу акациями, клёнами и высокими кустарниками, то есть на улице, бегущей к нему из детства.

Каждое лето, где-то в августе, за неделю до большой летней ярмарки, на которую приезжали торговцы со всех соседних районов, останавливался в Краснополье цыганский табор. У речки, за сушильным заводом, они раскидывали свои шатры, на время, отлучая речку от местных.

— Хочешь учить украинский? — спросила мама, разглядывая бумагу из школы, выданную ей на родительском собрании.

Валентина закончила отчёт, спрятала бумаги в папку и посмотрела в окно.

В приёмной доктора Милкина сидело несколько человек. Весеннее солнце беззаботно заглядывало в окна и заползало на стены, выкрашенные в приятный сиреневатый цвет. На всём лежал налёт свежести после недавнего ремонта, когда всё блестит и сверкает, ещё не успев запылиться и потускнеть