Дмитрий АНИКИН | Новые метаморфозы

НОВЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ

Я здесь лежу тот певец, что нежные страсти прославил.
Дар мой меня погубил имя поэта – Назон.

Овидий прибыл в Румынию на постоянное место жительства. Поначалу он ещё надеялся на смягчение режима, но время шло и хороших вестей из Рима не приходило, даже смерть Августа ничего не исправила.

Воздухоплавание в России перестало быть обыденностью и теперь снова – приключение. Баку и Стамбул стали этапами большого пути. Есть время, чтобы написать элегию, описывающую превратности путешествия.

«На венгерских на румынок погляжу», – пел Высоцкий. «Так мы еще и в Будапешт летаем?» – удивленно протянул служащий аэропорта, когда я дал ему билеты. «В Бухарест, они летят в Бухарест», – поправила его начальница. Ну, слава богу, а то я подумал, что перепутал.

Оказалось, что там не евро! Валюта в кошельке и на карточке требовала обмена на леи, и, следовательно, мои суммы на путешествие несколько схуднули. Ну ладно, в конце концов, там всё должно быть баснословно дёшево. Ведро клубники и бочонок вина по московской цене одной клубничины и рюмки.

С дешевизной тоже не сложилось. Цены вполне себе на уровне. Единая Европа. И чемпионат её по футболу, на котором все хотят нажиться. Румыния в финальной части и выигрывает свой первый матч. Страна ликует, но как-то на удивление прилично, как-то не совсем веря в свой успех. И правда, дальше у сборной мало что получается.

Румыния – страна, где лучший поэт – это поэт, писавший на чужом языке, политический ссыльный неизвестно за что. Теперь ему стоит памятник в Констанце, у моря, в бывших Томах. И вот не помню, есть ли памятник Овидию в Риме. Так приходит слава земная. Как это будет по-латыни?

После московского благоустройства глаз отдыхает, глядя на живой город с его красотой и уродством, строительством и запустением. Про Августа ведь тоже говорили, что он принял Рим деревянным, а оставил каменным. Город долбили с утра до вечера, меняли облик…

Перечитываю «Метаморфозы» и прикидываю, какими видятся со стороны мои изменения. А все мы за последние годы, – не хуже Дафны, Арахны и остальных, непотрафивших мстительным богам, – лишились привычного облика, перекинулись кто во что горазд, нас теперь не узнать.

Овидий в «Письмах с Понта» постоянно жаловался на изнуряющий холод. Климат с тех пор изменился не в лучшую сторону: жара под сорок и солнце, льющее раскаленным светом – кажется, что со всех сторон, – так что не найдешь тени. Если и есть тут какая-то тень, то это тень Чаушеску.

Так, без хозяина в путь отправляешься, малый мой свиток,
В Град, куда мне, увы, доступа нет самому.

Овидия изгнали, но никто и не думал запрещать его стихи в Риме. А когда он присылал новые сборники, то книготорговцы радовались: сочинения изгнанника хорошо продавались. Сам Август возглавил рекламную компанию. И, могу поспорить, новые стихи Овидия Август читал куда внимательнее, чем «Науку любви».

Поговаривали, что Овидия сослали за связь с какой-то Юлией, то ли Младшей, то ли Старшей. Неважно – обе они запомнились истории исключительным распутством. Сожительствовать с дочерью Августа – так это как будто трахнуть саму римскую волчицу. Высшая степень посвящения в арс аманди.

Румыния собирает с миру по нитке себе население. Любой, чьи предки жили на территории Румынии, захваченной Советским Союзом, может получить гражданство. Причудливо тасуется колода, и со всех концов земли потянулись сюда румыны, ещё вчера не подозревавшие о своём подданстве.

Третьим Римом называли Великое Тырново, Москву, Санкт-Петербург – и это только часть бесконечного списка. А румыны считают себя не то чтобы потомками римлян, но римлянами как таковыми, которые пришли завоевывать Дакию при императоре Траяне, да так и остались, завоевав. Были лагеря легионов – стали города. А итальянцы? Ну какие они римляне… Одно слово – макаронники!

Так что Овидий для них свой, румын, имеет все права на репатриацию. Или нет? Всё же он до Траяна здесь жил. Надо уточнить у местных законников. Кстати, в 2017 году указ об изгнании Овидия из Рима был отменен. Всем нам будет торжество правосудия.

Нет империи без заговорщиков, нет заговора без поэта. Поэты – это те, кто заговаривают заговоры: «Из дома – на двор, со двора – на улицу, с улицы – на площадь, с площади – во дворец – иди, проклятье, слово татье, там тебе цель – невидимая отсель, там тебе жертва – ни жива, ни мЕртва, там тебе власть – чтоб ей пропасть, там тебе князь – лицом рухнет в грязь!» Кинжалы – это так… необязательная добавка.

Заговор был раскрыт, патриотичные заговорщики покончили с собой, дабы не утруждать верховную власть, но что делать с поэтом? Выслали с глаз долой!

В центре Бухареста стоит самое большое в мире здание Парламента. Оно даже не уродливое. Это какое-то отрицание самой идеи архитектуры.

«Скорбные элегии» – наука расставания, противопоставленная «Науке любви». Здесь же, в Румынии, Овидий написал третью, завершающую науку – «Науку рыболовства». Самое забытое его произведение, если судить по меню бухарестских ресторанов.

Предполагают, что преступление, которое совершил Овидий – недонесение. Самое сложное для поэта – смолчать о чём бы то ни было…

Удивительно, но в Бухаресте я не заметил никакого пошлого вампирского антуража. Неужели Влад Цепеш вышел из туристической моды? Нынешние кровопийцы предпочитают внешне не выделяться.

Овидий любил изгнавшую его власть и не мог понять, за что ему от нее такая немилость. Как так получилось, что стихи, которые читал весь Рим, которые сам Октавиан Август мог при случае процитировать, неожиданно стали крамольными. Вот уж настоящие метаморфозы. Мы, привыкшие к текучести смыслов и произволу интерпретаций, ничему такому не удивляемся.

Удивительно хороши местные вина. Слава бургундского и шампанского – это литературная слава. Климат меняется, и поднеси Пушкину нынешнее «вдовы Клико или Моэта благословенное вино», он бы не узнал вкуса. К сожалению, виноделы не делятся своими будущими доходами с поэтами, а то можно было бы воспеть румынские розовые вина.

Для Овидия было понятно и явно противопоставление «цивилизация – варварство». Есть Рим, который, как бы там ни попирали закон и ни ущемляли свободу, остается местом свободы и закона. И есть весь остальной обитаемый мир, в котором нет даже попранного закона и ущемленной свободы. А еще в Риме удобнее жить, проще писать стихи.

Сейчас цивилизация с разной степенью неравномерности размазана по всему миру, как масло по плохому бутерброду. Нам, в отличие от Овидия, есть куда уехать и некуда возвращаться. Цивилизация – это закон, свобода и комфорт. Комфорта в Москве больше.

А может, всё происходило, предвосхищая Кафку. Вот тебе, человек, наказание, а вину себе ты уж как-нибудь сам определи. О, поэт может себе напридумывать.

Что нам осталось от римской трагедии, кроме тяжеловесных в своей назидательности пьес Сенеки? Образцовой трагедией считалась написанная Овидием «Медея», но от нее не сохранилось ни строчки. Но есть трагедия, которую Овидий разыгрывал перед изумленным Городом. Весь Рим – театр!

Потом на берегу такого гостеприимного Понта Овидий сам поправился: «Весь мир – театр!»

Есть общепринятый термин «трагедия мести», можно прибавить к репертуару нашей труппы «трагедию изгнания».

Из школьного юмора. В каком городе нельзя пить? Бух арест!

Похоже, что Овидий так раздражал верховную власть потому, что не относился к ней – да и ко всему Риму – всерьёз. Всё с этакой интеллигентской усмешечкой. Прям бесит!
Вергилий написал «Энеиду», эпическую поэму о прародителях Рима; Гораций в своих одах постоянно сбивался на политическую мысль или восхваление персоналий; Катулл – уж на что лирик из лириков, а и тот захлебывался бешеной слюной, когда читал стихи о коррупции Цезаря и его приближенного Мамурра. А вот Овидию вся политика – большая и малая – хоть бы хны по деревне…

Ну и заставили поэта сменить тему. Власть – ревнивая дама, не любит, когда о ней забывают. Поэзия не может быть вне политики. Какая там башня из слоновой кости?

В атмосфере Бухареста остается что-то уловимо советское.

В ссылке Овидий вынужден был пересмотреть идею времени, свой календарь: были отредактированы «Фавсты».

В Риме день делился на двенадцать часов. Соответственно, летние дневные часы были дольше зимних. С ночными часами всё наоборот. В изгнании текло неримское время, часы менялись то быстрее, то медленнее. А для поэта время – это то, с чем он работает: вдох-выдох, чередование, краткий и долгий звук. В Риме время Овидия измерялось элегическими дистихами, а здесь сбивалось дыхание: так появился «Ибис», написанный ямбическим метром.

Удивительно, но летом в Румынии время – московское. Отказавшись от перехода на летнее время, Россия болтается между часовыми поясами, иногда совпадая с окружающим миром. Летом здесь можно писать, несмотря на жару.

Собираясь в Румынию, нельзя не пересмотреть «Безымянную звезду». Я не стал пересматривать.

Изгнание не прошло для Овидия даром, он стал писать хуже. Вечный страх поэта – потерять связь с родным языком. Протагонист остался тем же, но хор отвечает ему на гетском, и постепенно слова варварского языка начинают проникать во вдохновенные монологи.

А может, и не было никакой ссылки. В конце концов, очень странно, что о происшествии с самым известным на тот момент римским поэтом все историки молчат. Любили же они в те и чуть попозже времена промолчать о самых важных событиях!

Конечно, не было никакой ссылки. Поэт, надевавший на себя маски удачливых любовников в «Науке любви», несчастных влюбленных – в «Лекарстве от любви», растений и животных – в «Метаморфозах», женщин – в «Героидах» – пресытился такими ходовыми ролями и написал о себе трагедию, какой не было раньше на римской сцене. Протагонист, он же – автор – оказался изгнан со сцены, и вот то, что происходит после эксода, становится новым действием. Маска изгнанника так подошла Овидию, что теперь ее уже не отличить от настоящего лица.

Одиссей перебил женихов и, завершив свои дела на Итаке, отплывает в путь – искать человека, который, увидев весло, спросит: «Что это за лопата у тебя на плече, чужеземец?» Мореплавание должно распространиться и на те народы, которые слыхом не слыхивали ни о каком море.

Куда и зачем отправляется Овидий? Написав в Риме всё, что только можно написать, он направляется туда, где люди, задав глупый вопрос о стилосе, пере, карандаше, шариковой ручке выдадут своё незнание не то что поэзии, но и о поэзии. И там начнётся новая история. Европейская литература на новых языках.

В художественном музее становится понятна местная метода письма: сначала рисуется нос, а потом, если остается место на холсте, всё остальное. Почему никто из румынских художников не занялся иллюстрированием Гоголя? И кстати, почтенная традиция сжигать своё главное произведение не с Гоголя началась: Овидий перед отъездом в ссылку жёг «Метаморфозы».

Может быть, такая степень отстраненности была нужда Овидию, чтобы вести разговор с Августом. Чем больше расстояние, тем лучше получается диалог с властью; если бы Овидий мог вообразить глушь, дыру хуже тогдашних Том, он бы туда и отправился.

Я улетал из Бухареста ранним утром, практически ночью.

Только представлю себе той ночи печальнейшей образ,
Той, что в Граде была ночью последней моей…

Дмитрий Аникин