Виктор ХАЗАН | Чернобыльский уикенд

ЧЕРНОБЫЛЬСКИЙ УИКЕНД

Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза извещает советский народ о том, что в 1980 году вместо объявленного ранее коммунизма в Москве состоятся Олимпийские игры, – торжественно произнёс Сергей.

Он пытался изобразить диктора центрального телевидения, но не выдержал и рассмеялся вместе с нами.

За столом было ещё трое: Олег из Харькова, Артурс из Риги и я из Днепропетровска.  Сергей был москвичом. Но говорить по-московски у него не очень-то получалось.  Приехали мы в Киев на конференцию молодых ученых: физики и ровесники.

Анекдот был – в точку: ровно 13 лет назад, в 1961 году на 22-м съезде КПСС была принята новая программа партии. В ней утверждалось, что в 1980 году в СССР будет построен коммунизм.  Веры в это особо не было, но всё же – чем чёрт не шутит?  А коммунизм для широких народных масс представлялся так: есть всё, что пожелаешь и всё­ – бесплатно. А недавно Международный олимпийский комитет решил, что в Москве пройдут   олимпийские игры 1980 года.

Я пообщался с Олегом. Он мечтал работать на атомной электростанции. В России уже работают 5 АЭС, а у нас на Украине только строится первая, Чернобыльская. Но даже один её блок может заменить множество электростанций – и тепло- и гидро-. Там уже формируют штат специалистов и нужно показать себя, чтобы попасть в список. А его родной Харьков ведь раньше был центром ядерных исследований. Первый проект атомной бомбы появился там ещё до войны. «Так что свой путь я уже избрал», – улыбнулся Олег и сложив в замок ладони потянул их до хруста вверх.

Поговорил с Сергеем. Он признался, что приехал в Москву из Днепродзержинска. А после института пошёл по комсомольской линии – земляки посоветовали и помогли.

Занимается молодыми учеными – дело живое и перспективное, ведь из этих ребят профессора и академики вырастут.

А с Артурсом мы жили в одном номере. Вначале он был молчалив. А после нашего с мамой разговора по междугороднему телефону – а мы с ней обычно общались на украинском – он разговорился. Интересовался почему мы все из Украины, а между собой общаемся по-русски. Я пытался объяснять, но он ответил, что так Украина и её народ могут исчезнуть. Спрашивал, почему Украина не продолжает бороться за независимость. Для меня эти вопросы были странными, хотя логика в них была.  Артурс хотел стать профессором и учить студентов в независимой Латвии.

Я рассказал ему анекдот, тоже на тему коммунизма:

– Куме, чи доживемо ми до комунізму?   – Ми, мабуть, ні, а дітей жалко.

Артурс смеялся и несколько раз звонил в Ригу, пересказывая это на латышском.

Мы с коллегами расстались друзьями. Обещали созваниваться, писать. Но потом каждый погрузился в свои дела.

С коммунизмом у народа  так и не сложилось, а вот  игры в Москве состоялись. Правда западные страны официально спортсменов не послали, так как накануне олимпийского года советские вожди решили отправить войска в Афганистан. Там страной уже правил ставленник Москвы, который сам звал для защиты от народа советские войска. Они пришли, убили его со всей семьёй, окружением и даже с врачами, среди которых были и советские. Поставили нового. Комментатор на BBC не мог толком объяснить причину, вспоминал Достоевского и загадочную русскую душу. А наши намекали, что тот президент продался американцам, которые пришли б, если бы мы их не опередили.

А нашим гражданам, ожидавшим 6 лет, чтобы своими глазами увидеть Олимпиаду, пришлось смириться с тем, что в Москву билетов не продавали – ни на поезда, ни на самолёты. Только исключительным людям или в исключительных случаях. Мне выпал счастливый случай – прислали письмо с отказом в регистрации моего изобретения. Я сразу же ответил апелляцией с требованием суда. И суд назначили как раз в олимпийское время. Институту пришлось дать мне командировку, а кассе – выдать билет.

Впервые я ехал в Москву в полупустом вагоне. В Госплане, где обычно мы, командировочные, выпрашивали направление в гостиницу мне предложили гостиницы на выбор. В полдень я выиграл суд и ещё почти три дня мог провести в столице Олимпиады.

Москва пребывала в образе богатой, щедрой и благородной красавицы на выданье. Чистые, нарядные и немноголюдные улицы и площади. Невиданные товары в магазинах. Куда-то пропавшие хвосты очередей. Безукоризненный городской транспорт. Всех неугодных выселили из Москвы – временно или не очень. В общем Москва выглядела как трейлер невоплощённого коммунизма.

Но вот билетов на хорошие спектакли в эти дни не было даже с нагрузкой.  Зато побывал на соревнованиях. Купил продуктов и книг. Пошёл в Детский мир смотреть модельки автомобилей для сына.  И увидел там Олега. Он искал для сына модели пожарных машинок. Были рады неожиданной встрече. Олег работал на Чернобыльской атомной станции, поступив туда ещё до её официального пуска. Уже дали хорошую квартиру в центре города. Станция будет расширяться – уже запроектированы новые блоки.

– Будем расти вместе со станцией, – сказал Олег.  Как приятно быть рядом со счастливым человеком – и на тебя падают лучики его счастья! Но Олег уже торопился по делам и пригласил приехать к нему в гости.

На обратном пути я вообще не заметил в вагоне других пассажиров. Туалеты были закрыты, и проводница посоветовала идти в соседний вагон СВ. Там навстречу мне шёл человек в иностранной футболке с иностранным полотенцем на шее.  Мы посмотрели друг на друга, и он первым узнал меня. Сергей стал выглядеть солидней – и комплекцией и походкой. Посидели вечером  в вагоне-ресторане. Он рассказал, что женился. Она москвичка, работает в издательстве. Хорошая квартира на Ленинском проспекте. Дочка в элитном садике. Родители жены души в ней не чают. Сам он защитился по социально-политической тематике. Тесть настаивает на докторской. Он человек большой, помощь обеспечит. Сейчас Сергей работает в организационном отделе аппарата партии, но хочет перейти в аналитический. Едет на похороны родственницы. Сказал обращаться, если что-то понадобится, дал телефон.

В Днепродзержинске его ждал чёрный автомобиль, стоящий прямо на платформе.

С победой на суде и гостинцами вернулся я в родную хрущёвку, которую год назад оставили нам родители. Жена приготовила хороший обед. А после моего отчёта о поездке сказала: «Ты знаешь, «голоса» передали, что умер Высоцкий…»

…Несколько лет до этого я пытался организовать его концерт у нас, в Днепропетровске. Выполнил все условия и актёра, и дирекции нашего академического института. Но в последний момент всё запретили. Как неудобно мне было сообщать это Владимиру Семёновичу! В назначенное время набрал его номер и начал издалека. Он прервал меня: «Что – комиссары запретили?»  и разговор быстро закончился…

Я встал из-за стола, вышел на балкон и записал то, что пришло мне тогда в голову:

Чего я хочу от людей?
Чего я хочу от мира?
Удобных, как кресло, идей?
Удобной и тихой квартиры?
А может, удобства во всём:
В поступках, словах и мыслях?
Свободы жить в мире с враньём,
Что заняло место истин?
И равенства с подлецом?
И братства с перерожденцем?
И фильма с весёлым концом?
И роли без слов для младенца?
Себя растворить в кивках,
Улыбках, аплодисментах,
А душу подставить плевкам,
Как урну у постамента?

Так жить, ничего не любя, —
Не жить в этом мире подлунном.
Нет, хоть прохрипеть, но себя –
Пусть режется сердце о струны.

А завтра, в воскресный вечер, к нам в гости пришёл наш школьный товарищ Валерий, парень активный и общительный.

Любил откровенничать, и это многим нравилось. Как-то он мне сказал: «Бог не дал мне твоих талантов, поэтому приходиться добиваться всего жопой, но она у меня каменная – всех пересидит». И ещё часто повторял, что никому не завидует.

За ужином рассказал, что после химико-технологического института призвали в армию. Там он сразу постарался перейти с технической деятельности на политическую. Добился отправки в соответствующую академию. И теперь получил перспективную должность в секторе агитации и пропаганды солдатско-сержантского состава, отправляемого в Афганистан. Иронизировал над россказнями Центрального телевидения о том, что наша армия в Афганистане занимается строительством больниц, школ и детских садов, организацией современной жизни и вместе с афганской армией защищает мирное население от душманов – местных бандитов, религиозных фанатиков и американских агентов.  Валерий сказал, что идут большие бои. Наши несут серьёзные потери, но афганцы – гораздо большие.  А вся эта затея кремлёвских старцев приведёт к большим проблемам в нашей стране, большим человеческим потерям и закончится позорным бегством. Ведь народ победить нельзя – о чем и писали классики марксизма.

Я молчал, а жена всё же спросила о том, как же он может агитировать за эту войну. Валерий разъяснил ей, что это служба, которую он должен исполнять, чтобы в конце концов подняться на те ступени, где будет решать он. А потом мы заговорили о Высоцком, которым Валерий увлекался ещё в школе. И он похвастался, что ему удалось собрать почти все известные записи Высоцкого, а теперь, когда бард ушёл из жизни, есть цель собрать всё, что записано.

Я понимал, что Валерий говорит правду о войне. На меня нередко находили приступы стыда, от того, что я ничего не могу сделать с этой войной. Как-то туда добровольно отправлялась одна сотрудница нашего отдела. Заведующий устроил ей в своём кабинете коллективные торжественные проводы. В кабинет я идти отказался, но и на площадь не вышел – некуда и не с кем…

А в то воскресенье я почувствовал, что достиг возраста, когда друзей с годами становится меньше.

Прошло три года. Впервые за 13 лет работы в институте местком выделил мне путёвку –в пансионат «Жовтень» под Киевом. Трёхнедельная свобода на прекрасной природе. Читай, пиши, гуляй, думай. Да ещё питайся без забот трижды в день. Живи и радуйся!  А ещё в Киевском университете как раз выпускали престижный философский сборник, где должна была выйти моя большая статья. Поэтому первым долгом я поехал в Красный корпус университета подписаться под ,,,,,отредактированным вариантом. Мне сказали, что сборник в этом виде отправили на согласование в отдел ЦК партии. Но обычно – после работы опытной редколлегии – это уже формальное дело. Так, что через пару недель сборник пойдёт в печать.

В прекрасном месте у Киевского водохранилища я был на свободе. Писал и читал, все, что хотел, гулял и плавал, когда хотел, ездил в Киев поддержать «Динамо» в матче за европейский кубок, а по телевизору болел за наш «Днепр», который, неожиданно для всех, шёл на первом месте в чемпионате Союза.

Но, как утверждал классик марксизма, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Так и случилось. Я решил пойти на объявленную экскурсию по ближайшей местности. Экскурсия была познавательная, её проводила интересная, знающая женщина. Но постепенно я заметил, что кроме неё все окружающие тоже были женщины. И стал слышаться ропот, переходящий в громкие возгласы. Обитательницы пансионата возмущались обитателями: тех не видно ни на экскурсиях, ни в клубе, они где-то на рыбалке, или на выпивке, или в городе непонятно для чего.  Стали говорить громче и поближе ко мне.  Я услышал от них, что большинство нынешних мужчин теперь или алкоголики, или импотенты, или лентяи, или нищеброды, или гомики, или просто безответственные негодяи. И что на одного приличного мужчину приходится 10 прекрасных женщин. Я стойко молчал. Тогда обратились ко мне: «А вы что скажете? Что женщины должны делать? Где искать достойного мужа?»  Я ответил, что в этой ситуации можно лишь заставить этого достойного женится на десятерых женщинах. Что только я потом не услышал: как мне не стыдно, а с виду приличный, развратник, где я воспитывался, знает ли моя жена и тому подобное. А я ведь был логичен.

Я окончил читать «Игру в бисер» Германа Гессе, положил книгу в сумку и пошёл по алее к воротам. Голос вырвал меня из размышления: «В город будете ехать? Я за продуктами – могу подвезти». «Да, если можно», – ответил я, вспомнив о моей философской статье. Водитель рассказывал о каком-то важном конфликте в местном руководстве, но я не мог понять причины и не стал расспрашивать. В конце он спросил меня наведёт ли Андропов порядок. Чтобы не услышать следующей фразы: «Сталина на них нет», я быстро поблагодарил водителя и вышел из машины.

Секретаря редакционной коллегии на месте не оказалось. В кафедральной комнате была только женщина в больших очках, копавшаяся в бумагах. На мои вопросы она отвечала невразумительно. А потом долго искала секретаря. Он что-то говорил о вынужденном сокращении листажа при монтаже, о том, как всё же удалось отстоять одну статью очень уважаемого автора.

Когда я понял, что мою статью печатать не будут, то просто развернулся и ушёл. На выходе из здания меня притормозил вновь возникший секретарь. Он объяснил мне, что ко всему нужно относиться по-философски. Процитировал когда-то выученные в университете цитаты классиков. Намекнул, что статью завернули из самого верха (вся философия уже контролируется Москвой) и стал нашёптывать мне про возможные три источника и три составные части этого их, верхов, решения: некие вольности в тексте, не член партии, неправильная фамилия… Я промолчал – он-то в чём виноват?  По отдельности почти никто не виноват. Они делали свою работу и отвечали перед начальством. А начальство перед своим начальником на своём уровне. А наверху – Хозяин, который со всех может спросить – когда и что захочет.

Конечно, нельзя быть свободным от общества – не в Касталии ведь живу. Но можно на общество влиять. Я как раз проходил мимо памятника автору того часто цитируемого выражения и подумал о том, что когда он писал те строки, то был моим ровесником. И повлиял. До сих пор под этим влиянием живём…

И я вдруг понял чего хочу: страстно и немедленно. Я хотел помидоров!

В детстве помидоров я не ел и не мог пить томатного сока – организм не принимал. Но когда нас, студентов, послали на месяц в колхоз собирать помидоры, то они стали важнейшей частью нашего питания. И чувство той нежной радости, когда мы с друзьями на помидорном поле, вдалеке от всего безумного мира, в нашей студенческой Касталии вкушали радостные красные плоды нашего счастья, это чувство осталось в моей памяти. И сейчас мне нужно было хоть немного погрузиться в него. Я ринулся к Бессарабке и скоро уже стоял в укромном уголке рынка, наслаждаясь этим незабываемым чувством.

– Що ви так їсте? Візьміть хоч окраєць, – обратилась ко мне женщина  и дала большую краюху хлеба. И я съел все купленные помидоры. Умылся у краника. И вдруг увидел Олега с большой сумкой. Он тоже покупал помидоры.

Были рады встрече. Договорились, что ближайший уикенд  я проведу у него в Припяти.

Субботним утром он встретил меня на автобусной установке, посетовав, что его очередь на автомобиль ещё не подошла. Его жена Шура – очаровательная кареглазая брюнетка с роскошной косой, уложенной веночком, приготовила чудесный завтрак. На кухне уже сидел его сын Игорь – курчавый мальчик с живыми глазами. Большая квартира в центре с видом на Дворец культуры и колесо обозрения, раздельный туалет, югославская и чешская мебель и даже два телевизора и два телефона. Идеальнейший порядок в квартире и безупречно отлаженный быт был достоин показательного фильма о простой советской семье.

Побеседовав после завтрака, меня повели посмотреть город. Он радовал своей благоустроенностью и чистотой.

На доме Олега водружался герб УССР. На улицах царил благостный порядок и уверенность в будущем. Снабжение магазинов было по первой советской категории – как и в наших Жёлтых Водах, где добывался уран. Конечно, я прекрасно знал, что такое топливо для атомного реактора, что такое плутоний – реакторный и оружейный. И для чего он нужен.

Меня уговорили покататься на гордости города – огромном колесе обозрения. Голова моя не позволяет мне любить воздушные аттракционы. Но вид города Припять и его прекрасных окрестностей в этот солнечный день меня радовал. Ещё если бы не эти четыре блока атомной станции. Мне они казались похожими на надгробья. А Олег с любовью в голосе произнёс: «Наши кони удалые. Скоро четвёртый заработает».

Обедали мы в кафе «Припять». В его огромных окнах солнечно улыбалась река. Из Киева примчалась «Ракета» и, обменявшись с городом пассажирами, помчалась в сторону Беларуси.

Борщ, котлета по-киевски с картофельным пюре – всё было прекрасно. А благодаря Игорю и я отведал замечательное мороженное и даже запивал пепси-колой.

Олег рассказывал, что руководство города действительно заботится о людях: вся социальная сфера работает хорошо даже в мелочах.

– Вот недавно ходил я во Дворец культуры записывать сына в кружок технического творчества, – рассказывал Олег, –так внизу у входа за столом сидела женщина с анкетами. И там был вопрос: «Какой у вас личный «конёк»?» – в смысле хобби – это чтобы какие-то кружки по интересам открывать.  А я написал, что станция и есть мой «конёк». Я отлично знаю своё дело и предан ему.  На энергии вся жизнь строится. А атомная энергия – это основа будущей жизни.

И он, сложив в замок ладони, с удовольствием потянул их высоко вверх.

Я не стал дискуссировать с ним по поводу сказанного.  Но подумал, что надо продолжить мою работу по анализу перспектив развития безопасных и эффективных источников энергии.

Дороги и пешеходные дорожки в городе были отличными – и асфальт, и отшлифованные каменные плиты. А на стене одного жилого дома бросалась в глаза надпись: «Партия Ленина, сила народная нас к торжеству коммунизма ведёт». И я подумал, что она прекрасно вписывается в этот образцово благополучный советский город

А вечером, после нескольких рюмок, Олег разговорился:  —

– Вообще-то не всё так безоблачно. На всех трёх блоках станции случались аварии с пожарами и радиоактивными сбросами, и выбросами. Есть проблемы и с конструкцией реакторов, и с персоналом. Да и вообще сам процесс эксплуатации иногда подбрасывает неприятные неожиданности. Я в Крыму познакомился с коллегой из Ленинградской станции. У них там странный случай был. В 1975-м, когда реактор начали гасить, то после опускания стержней мощность стала резко расти. К счастью, там ребята оказались толковые и начальство грамотное.   Они самостоятельно снизили паровой эффект реакторов, изменили конструкцию стержней и создали быстродействующую систему автоматической защиты.  А у нас скоро будут запускать четвёртый блок безо всякой модернизации. Ещё неизвестно, что он вытворит. А всего на станции будет шесть блоков. Вот у американцев после аварии на Тримайл Айленд, четыре года назад, лицензии на строительство новых атомных станций не выдаются. Сам президент Картер, узнав об аварии   прилетел на этот остров Трёх миль и запретил дальнейшее строительство. А ведь американцы намечали построить ещё больше семи десятков АЭС. А у нас всё гонят новые и новые блоки. Ведь экономика должна быть экономной, как сказал товарищ Брежнев на последнем своём съезде. Значит – числом поболее, ценою подешевле. Ведь стране нужна энергия. Больше энергии – больше стали– больше оружия – больше Афганистанов. А этот самый Картер и организовал бойкот Московской Олимпиады.

Я выпил тосты: за встречу, за гостя, за любовь, за этот дом, за советскую семью (за образцовую), за детей, за мир во всём мире.  Олег собирался продолжить, но подсела его жена, отобрала у него рюмку и стала расспрашивать меня – правда ли то, что евреи прокляли Чернобыль, потому что их отсюда изгоняли и здесь убивали. Я ответил, что евреи никого не проклинают, потому что считают, что за всё воздаст Всевышний.

А что касается истории, то Чернобыль был город наполовину еврейский. Погромы начались там ещё в 17-м веке. Были и в 1905 году. А во время Гражданской войны местный атаман регулярно погромы устраивал. Евреи были вынуждены бежать из Чернобыля, а оставшихся бандиты атамана зверски убили уже в 1922 году. Наверно, это был последний погром того времени. Перед Второй мировой войной еврейское население снова приближалось к половине жителей города. Но почти всех оставшихся в оккупации евреев расстреляли немцы.

Эту историю я знал от соседки по двору, чудом спасшейся после расстрела. Она ещё рассказывала о времени, когда её семья ходила в синагогу молиться и слушать рассказы и поучения их знаменитого цадика – еврейского праведника. А ведь Чернобыль был одним из важных центров хасидизма – иудейского движения, соединяющего воедино высокое религиозное чувство, выражающееся в молитве, с радостным и праведным отношением к жизни.

– Так что теперь нужно делать, чтобы у нас не случилось несчастья? – спрашивала Шура.

– Вообще вы живёте не в Чернобыле, а в Припяти. – ответил я.

– Но станция-то – Чернобыльская, – вернула меня к теме Шура.

– Ну в любом случае нужно строго соблюдать все меры безопасности. Работать чётко по протоколу. Да и технологию совершенствовать. Реакторы, наверно, менять – ­такой тип в цивилизованных странах не используют.

– Нужно их всех на … менять, – отозвался Олег, успев хлебнуть ещё «Столичной» из приготовленного в запас стакана для воды.

– Реакторы или начальство? – спросил я.

– Всех, – ответил он, – всех в стране! Скоро это начальство не только реактор, но и всю страну разгонит до полного взрыва.

Потом решительно плеснул ещё из бутылки в стакан, сразу выпил и добавил:

– Да и народ менять, и страну! Вот сколько сейчас евреев открывается. И правильно делают.

– Один наш друг выяснил, что он еврей и подал документы на ПМЖ с семьёй в Израиль, – пояснила Шура, – но его пока не выпускают.

Она забрала недопитую бутылку и строго сказала мужу, что гостю нужно отдыхать. Олег встал и ухватился за меня, пытаясь сообщить что-то важное и нужное людям. Но я повёл его к спальне, сказав на прощание:

– Ты лучше не ругайся, а напиши аргументированное письмо властям. Ведь безопасность АЭС – это ведь дело безопасности государства.

– Писали. Коллективно…Пошли все они на…, – ответил атомщик, – они же ничего в этом не смыслят. А письмо лучше в спортлото писать. Меньше проблем потом будет.

– Прекрати ругаться! – прикрикнула на мужа Шура, сжав пальцами левой руки своё обручальное кольцо на правой руке.

– Ребёнок может услышать.

И втащила Олега в спальню.

Уснул я поздно. В воскресенье слегка опохмелились на завтраке и пошли на прогулку.  На площади стояли лотки с товарами и продуктами. Прогуливались празднично одетые семьи. Шумела джинсовая молодёжь. На газетной доске висело объявление о футбольном матче команды «Энергетик» (Припять). У дворца культуры громко играл духовой оркестр, и на стенде была большая афиша о вечернем концерте местных коллективов с участием артистов из Киева. На площадке в парке, в окружении многочисленной публики, выступала школа бальных танцев. Я засмотрелся. И женщина, стоявшая радом, с улыбкой сказала мне: «Вон мой сынок», указав на высокого худенького старшеклассника тщательно выполняющего все положенные па венского вальса.

Всё моё естество охватывало чувство живой жизни, которая здесь и сейчас. И эти деревья, и цветы, и эта музыка, и люди. И этот летний воздух, и тепло солнечного дня. Всё это – настоящая жизнь. И, казалось, что таким будет завтра. Будут идти чередой времена года, будут расти дети. Всё будет так…И к чему наш вчерашний разговор за рюмкой?

Шура рассказывала, как хорошо жить в таком замечательном городе с прекрасным снабжением, хорошей школой и с полным отсутствием преступности. Их сын с удовольствием ел мороженное и сахарную вату. На мой банальный вопрос, кем он хочет быть, ответил, что будет пожарным. «Это наш кум возил сына к себе в пожарную часть, и мальчик просто загорелся пожарным делом. У него собралась уже целая коллекция пожарных машинок» – пояснила Шура.

Её великолепная вышиванка с правильным декольте и слегка развязанными шнурочками точно подчёркивали привлекательность её классической украинской фигуры. Говорила она по-русски с приятным украинским акцентом. Но сразу же, вслед за мной, перешла на украинский

Олег пошёл с сыном на аттракционы. А мы с Шурой присели на ближайшей скамейке. И она стала рассказывать мне о способностях сына:

– Олег его уже и фотографировать, и паять научил. А скоро мы должны получить машину, и папа будет обучать Игоря шофёрскому делу. А ребёнок и книжки любит. Таблицу умножения и все столицы уже знает. Я ему ещё с раннего детства песни пела и стишки рассказывала. Конечно, ещё не всё понимал. Как-то повеселил гостей стихотворением Пушкина: «Как Нина, сбирает все вещи Олег…». Это о том, что у нас папа сам собирает вещи в поездку, а у наших друзей это делает Нина, жена Ивана, товарища Олега по работе. А когда я рассказала Игорю о вещем Олеге, как он принял смерть от коня своего, то он так расплакался, что я его долго успокаивала. Говорила, что это просто сказка. И подумала, зачем вот для деток такие глупости писать. А эта Нина – стала просто подарком для Вани. Он всегда спокойный, размеренный. А она – моторная– всё знает, везде успевает. Она же моей и подругой, и начальницей была – заведовала производством на нашем пищекомбинате. Это ж она и узнала, что какая-то покойная бабушка у Вани была еврейкой, раскопала по архивам документы и накрутила его на выезд в Израиль. Он сначала и слушать не хотел, сопротивлялся, но она потащила его куда надо, и он подписал все бумаги.

– А какое отношение она к еврейству имеет, что так в Израиль рвётся? – спросил я.

– Никакого, – ответила Шура, – Мне тоже странно. Иван её здесь хорошо устроен. Его все уважают как специалиста и человека. Тоже в очереди на машину был. Мы же с ними каждый год в Крым по путёвкам ездили отдыхать. А теперь Ивана со станции уволили, в истопники пошёл. Нина готовкой зарабатывает на дни рождения и свадьбы, торты и пироги всякие по заказам – её же по кулинарным делам сюда распределили. А их дочку стали в школе жидовкой обзывать. А Лиля девочка хрупкая, чувствительная, отпора дать не может. Нина идти жаловаться отказалась, говорит, что ничего нам от них не нужно, скоро уедем. И Ивана не пустила. Так я их классную как-то увидела и сказала. А та отвечает, мол сами виноваты, зачем Родину предают? Олег узнал, пошёл к директору, тот сказал, что разберётся и объяснил, что много в город людей с разных мест понаехало. Лилю перевели в другой класс, там никто не дразнит.

– А что с учительницей?

– А что с ней будет? У неё муж партийный начальник, – ответила Шура и добавила – Я никогда не была против евреев. У меня даже старший друг есть – еврей.  С таким редким именем – Рюрик, наверно еврейским. Он меня сюда на работу устроил. В возрасте уже, но человек прекрасный. У него семья вся обеспечена и дети культурные, и внуки уже.  Он по снабжению со станцией работает.  Кстати, он меня с Олегом и познакомил, и мы скоро поженились. Я быстро прекратила эти его пьяные посиделки с дружками. Квартиру получили. Я ещё девочку хочу. Но и мальчика неплохо.

– Я очень рад за вас. Дай Бог вам счастья. А имя это не еврейское. Но, правда – редкое.

– А скажи – что в Израиле такая сладкая жизнь, что многие туда рвутся?

– Я там не был. Но думаю, что там нужно много работать, быть готовым защищать страну, да и чувствовать себя евреем. Ну ещё и климат жаркий.

…Я вспомнил, что мой школьный товарищ Алик когда-то уехал в Израиль с желанием защищать свой еврейский народ. Наделал много шума в городе этим редким тогда случаем. Его позорили газеты, клеймили на собраниях коллектива, даже в книгу о предателях Родины попал. Добрые люди советовали с ним не общаться. Но мы с женой его поддерживали как отказника, потом проводили и старались помочь. Однако вскоре он уехал из Израиля в США, написав мне «Из Азии Европу не сделаешь» …

– Да, странно, что Нина такое натворила – вроде неглупая дивчина. – продолжила Шура. – Но немного странная. Она родом из Новгородской области. Кулинарное образование в Ленинграде получила. Сюда по распределению приехала. Ты знаешь, она взаправду верующая. Ездит по праздникам в церковь, и свою дочку крестила. И вопросы иногда странные задаёт. Как-то спросила меня правда, что чернобыль – это по-украински полынь? Я ответила, что да, у нас так называют эти черноватые цветки. Тут чернобыля много растёт. Оттого и город назвали так.

А она вдруг встала и чаю не допила, и пирог не попробовала – и ушла. Потом долго не приходила и вдруг этим Израилем занялась.

, – ответил я. И попытался вспомнить, где это я читал что-то важное о полыни. Но в голову приходили только какие-то упоминания об абсенте – напитке на полыни, мелькавшие в прочитанной прозе и поэзии.

– Да она после того только раз и заглянула спросить могу ли я денег занять, – продолжила Шура. – а у нас как раз только на жизнь оставалось и на взнос за машину. И я сказала, чтобы пришла после получки. Думала, сядем поговорим. Меня ведь на её место назначили, а я – что отказываться буду? А она заторопилась и ушла. Больше не приходила. Да и мы не стремимся сейчас с ними встречаться. Сам понимаешь. А вот Рюрик всегда старается к нам зайти, когда в Припяти бывает. И всегда не с пустыми руками – какой­-нибудь дефицит на стол выставит. А Игорю – всегда прекрасные подарки: хорошие книги для развития, иностранные конструкторы, пожарные машинки ­– уже большая коллекция собралась. И так хорошо они с Игорьком играются и беседуют. А ещё он обещал достать путёвку в детский лагерь в Крыму. Только я скажу Олегу, что это профсоюз дал. А то он заревнует. Когда, бывает, выпьет, ревновать начинает и всякие глупости про меня и Рюрика говорить. А он ведь Олега по своим связям продвинуть старается. А вообще Олег меня очень любит. Я фактически в две смены работаю – работа и дом. Иногда зло берёт– я кручусь по дому, а он на диване телек смотрит. Бывает, устану – прикрикну на него: «Я что лошадь у тебя – одна всё делать?» А он подойдёт, обнимет: «Лошадка моя любимая» скажет, и у меня силы появляются. А лошадка – это я по гороскопу, так что работать мне и работать.

Шура умолкла – к нам подходил Олег с сыном. Игорь что-то активно ему рассказывал. Тот молча слушал.

А я вспомнил строки Ильи Эренбурга об абсенте:

«Будет тихо и пусто меж ними,
жадно прильнув к стеклу,
выпьет она сухими
губами белую мутную мглу.
Не станет абсента в стакане,
не станет больше огней,
и меня, и меня не станет
со всей тяготой моей…»

А когда вернулись с прогулки, Олег сказал:

– Давай писать. Только на самый верх. Вдруг кто и услышит.  Самая большая проблема в конструкции самого реактора. Он вообще проектировался и для военных целей – получения материла для бомб и плохо защищён в случае нестандартной ситуации. Ты ведь знаешь – реакторов таких в цивилизованных странах никто не ставит. На станции аварии: на третьем и первом блоке рвались трубы, вода на раскалённый графит попала – такое облако пара образовалось! Так это лишь с одного канала. А если несколько труб разорвутся, то и крышка к чертям слетит. А совсем недавно на Игналинскую станцию снова прислали задание – испытывать выбег турбогенератора при заглушке. Инструкции не чёткие. Рядом показаний пренебрегают. Там при заглушке со стержнями проблемы. Они – двухсекционные, из карбида бора и графита. Их объёмы с объёмами воды наверно не соответствуют. При вытеснении могут разогнать мощность. А сам реактор вообще вне зоны максимальной защищённости. Там только инфраструктура для подачи воды.  Был на курсах в Москве. Там выступал президент Академии Александров. Он же наш, из Таращи, Киевский университет кончал. Так уже за столом он шутил о том, что начали приспосабливать такие военные реакторы к мирному атому из-за Аркадия Райкина.

Александров рассказывал:

– Как-то меня вместе с министром среднего машиностроения Ефимом Славским вызвал к себе Хрущёв. Вопрос у него был один – почему американцы и англичане строят атомные электростанции, а мы нет. Почему СССР создал в Обнинске такую станцию первым, а теперь отстает. Догнать и перегнать — вот ваша задача! Мы ему долго объясняли, что уже действующие в стране реакторы спроектированы для выработки оружейного плутония и применение уран-графитовых реакторов канального типа для производства электроэнергии небезопасно. Было видно, что Хрущёв не понимает то, о чем мы ему говорим. Он разозлился и велел за год создать большую станцию – иначе партбилеты отберёт. Мы понимали, что это не шутка и поехали обсудить план наших действий, за обедом разговаривали о Хрущёве и вполглаза смотрели телевизор. Шла трансляция выступления известного сатирика Аркадия Райкина. Неожиданно Фима заорал: смотри, Хрущёв! Но это был Райкин в лысом парике, который вещал: «Вот балерина крутится. Крутится, крутится, аж в глазах рябит. Прицепить ее к динамо — пусть ток дает в недоразвитые районы». Эта юмореска точно подходила и к ситуации, и к хрущевскому пониманию проблемы. Изматерившись, мы позвали академика Доллежаля и за две недели подготовили предложения по Сибирской АЭС».В понедельник у Олега был отгул. И мы ещё и после обеда описывали проблему с эксплуатацией Чернобыльской станции, да и ото всех подобных в Союзе. Когда наконец закончили, Олег встал, сцепил ладони в замок и потянулся вверх до хруста – он понял, что мы сделали важное дело.

Когда уже шли с Олегом на автостанцию, я поднял тему замещения атомных станций альтернативными источниками энергии. Ведь даже редкие аварии на АЭС потенциально очень опасны масштабом их последствий. Олег прервал меня:

– Знаешь, что, Витя, если ты всё-таки напишешь письмо наверх по тем делам, о чём мы говорили, посылай его куда захочешь, но меня не подписывай и на меня не ссылайся. Я ведь по своей линии обращался. Мне язык прищемили.

–  Да, я на самый верх хочу и передать, – ответил я.

–   И всё же я считаю, что атомную энергетику ещё долго ничто не заменит.  – уже уверенно сказал Олег, – за ней большое будущее. Мне сказали, что уже есть план строительства ещё двух блоков. Вроде уже на проект министерские печати поставили.

– А седьмую после этого не придётся ставить? – попробовал пошутить я, имея в виду Седьмую печать.

– Может и седьмую нужно строить. Только с другим типом реактора, – ответил Олег

Я понял, что он не знаком с Откровением, понял, что он сросся со своей АЭС. Она сделала из него востребованного специалиста, уважаемого члена общества, дала комфортную жизнь его семье и радужные перспективы роста. И я, конечно же, пообещал выполнить его требования.

Детально изучив проблемы развития современной энергетики, проанализировав информацию от Олега и сформулировав свои предложения по тактике и стратегии развития отечественной энергетики, я подготовил письмо для Главного начальника страны.  Вспомнил удачную встречу со своим номенклатурным товарищем в поезде и связался с ним. Подгадал себе командировку и, встретившись с Сергеем, объяснил ситуацию. Он уже поднялся до аналитического отдела ЦК, а к моей идее отнёсся скептически. Сказал, что Хозяин серьёзно болен. Находится в медучреждении. В технических вопросах ему не позволяет разбираться малообразованность. Отраслевого или территориального организационного опыта у него нет. Считает, что всё можно решить наведением дисциплины и общего порядка. Если даже заинтересуется этими соображениями, то даст команду в лучшем случае технарям – разобраться . А очень возможно – по партийной линии – пропесочит проектантов или исполнителей.

– А может и тебя эта затея рикошетом стукнуть. – сказал мой товарищ. Меня-то в крайнем случае только пожурят за превышение полномочий. Но пока мои родстанники-свойственники в силе – я не переживаю. А впрочем, давай письмо. Скоро будет возможность передать.  Дело серьёзное – чем чёрт не шутит!

Хозяин действительно наводил порядок во вверенной ему стране. Днём на улицах, кинотеатрах, магазинах, банях проверяли людей на предмет нахождения оных в неположенном им месте во время рабочего дня. Даже одного профессора, заведующего отделом нашего академического института задержали в московском магазине. Вечером он уезжал домой и, закончив дела, встал в очередь таких же командировочных за апельсинами и сгущёнкой. Он показал свои командировочные документы и билет на поезд. Но его обвинили в том, что рабочий день в учреждении, куда он был командирован, окончится через полтора часа.  А на поезд он мог успеть и после его окончания. Соответствующая бумага была направлена в наш институт. И профессора пропесочили на парткоме, о чём и отчитались перед вышестоящими органами.

В феврале 1984 года страна и всё прогрессивное человечество вновь заскорбили. И я посчитал, что ответа на своё письмо ныне преставившемуся уже не получу.

Глава похоронной комиссии спросил своих коллег по трибуне мавзолея: «Можно начинать?», и в тот же день был избран новым Хозяином страны. Но даже глядя в телевизор, было видно, что он засидится на это посту ненадолго. Как, впрочем, и на белом свете.

Наш сосед по квартире возмущался:

– Разве можно такого больного старика ставить руководителем страны при всё нарастающей угрозе Америки и НАТО?

А соседка была счастлива:

– Он такой простой, наш – прямо как комендант общежития.

. Ответа на письмо тогда я не дождался. Не раз звонил своему московскому почтальону. Но телефон не отвечал, а потом автомат сообщил, что этот номер уже не действителен. Написал об этом Олегу. Он ответил, что советовал же послать в Спортлото.

Наша исследовательская группа, именуемая «неструктурной лабораторией», которой я руководил, кроме большой основной темы вела и хозяйственные, на полученные из которых средства мы хотели приобрести вычислительную машину для отдела. Уже выпускались небольшие машины, которые можно было поместить в одну комнату, и уже достаточно мощные для того времени. Деньги скопили, Разрешение Академии наук пробили, с заводом в Черновцах договорились. Но пока искали транспорт для доставки нашу уже оплаченную машину срочно отправили на новый, 4-й блок Чернобыльской АЭС. А без неё наша работа по темам очень затягивалась. Такая вот ирония судьбы… Мне хотелось  позвонить  Олегу, поиронизировать по этому поводу, но это казалось  неуместным .

И вдруг получил от Олега письмо.  Родилась дочка Оля. Копия – он. Написал, что возможно моё письмо наверх стало той самой каплей. Там поняли, что далее эксплуатировать эти реакторы без устранение конструкторских просчётов реально опасно. В Москве срочно собирают межведомственный совет по атомной энергетики. Проблему признали. Будут решать.

Шура дописала больше и подробней. И не только о дочери, но и об Олеге. Очень хвалила его: избавился от вредных привычек, пошёл на повышение, живут просто душа в душу. Писала, конечно, больше для него, чем для меня. На фотографии, вложенной в конверт, Олег и Шура стояли на фоне колеса обозрения. Счастливая Шура прижимала к сердцу новорождённую. А Олег радостно вскинул вверх руки в замке, будто удерживал самую верхнюю кабинку колеса от спуска вниз. Он завёл модные усы. А рядом с супругами стоял Игорь в отглаженной школьной форме и все они – на фоне светлых «Жигулей».

Я позвонил им, поздравил. Говорили на семейные темы. Шура хвалилась успехами сына.  Рассказала, как они отдыхали в Крыму. Уже без Ивана и Нины – их друзья уехали из Припяти к родственникам на Чёрное море – простились по-хорошему. Вспомнили наш уикенд в Припяти. Договорились обменяться визитами, когда дитё подрастёт.  Другие дела не вспоминали.

Мои основные темы в институте оканчивались в 1986 году. Работали мы напряжённо. Участвовали во всесоюзных конференциях, публиковали статьи в ведущих журналах, делали изобретения, внедряли результаты работ в текущее производство и ещё готовили большую монографию и кандидатские диссертации. Свою предполагаемую докторскую наполовину написанную по прежней теме я оставил, так как был переброшен на другую тематику и собирался защищаться уже по ней после защит ребят.  Перед финишным спуртом я нуждался в отдыхе. И местком уже второй раз мне выделил путёвку – на этот раз в одесский санаторий.

Был конец марта – пасмурно и прохладно. Меня поселили в большой комнате с приличной мебелью и видом на море. Соседом оказался ветеран войны из Подмосковья («практически из Москвы» –   как он говорил). Он сразу показал свой альбомчик с фотографиями его в мундире полковника во многих орденах и медалях рядом с генералами и даже маршалом. И ещё – в застольях вместе с семьёй и боевыми товарищами, тоже увешанными наградами. Показал свой дом, – практически, по его словам, трёхэтажный, с газонами и клумбами перед ним, фруктовый сад и огород, скотный дворик с живностью. Особенно гордился красавцем петухом. Жалел, что нет у нас петушиных боёв – этот красавец чемпионом бы стал. Рядом с домом – лесок, неподалёку – речка.  Да ещё одной из московских квартир может свободно пользоваться и пенсия хорошая – полный достаток. Но и на пенсии он отрабатывает по патриотическому воспитанию – в школах уроки мужества и памяти проводит, на торжественных собраниях выступает. Письма с поздравлениями, пожеланиями и приглашениями регулярно получает.   Вдохновившись моим вежливым выслушиванием, он стал рассказывать о ярких эпизодах своей жизни:

– В армию взяли меня в двадцать девятом из нашей деревни под Тулой – там недалеко Ясная Поляна ­– может слышал, где писатель граф Толстой жил. Я комсомольскую ячейку там основал по поручению из города. Поэтому меня в армии сразу выделили. После трёх лет срочной остался служить в хорошем месте, на море в Мариуполе. Нас бросили зерно топить. Туда же свозили зерно от хохлов. Вроде на продажу заграницу. Но грузить не успевали. Да и во много раз больше собиралось, чем отвозить нужно было. Куда его девать? Вот приказали топить в море. А там мелководье, нужно далеко от берега плыть. Зерна – горы, нужны грузила хорошие, да и штормы случаются. Беда, да и только! Но ничего – справились. Мне тогда первый орден выдали. Два на всех прислали. Один – политруку части, а другой – мне. Послали в училище. Хорошее училище – и командованию, и политике учили. Вышел оттуда с двумя кубиками. Стрелковым взводом под Киевом командовал. А в тридцать восьмом направили на спецкурсы и после них в НКВД перевели. После того, как шпионов и диверсантов разоблачили – там народу не хватало. Тем же лейтенантом остался, но шпалу получил – к армейскому капитану приравняли. В отпуск поехал на родину, там женился. Послали служить на Подолье поближе к границе. А когда освобождали Западную Украину наши роты туда подтянулись. Стали территорию от поляков и националистов очищать. Мне поручили командовать конвоем поляков пленных. Интернировали их в лагеря в глубь страны. Много рейсов пришлось делать. А там в польской армии вообще не только поляки были, а и хохлы западенские, и жиды даже. Там же много разных народов жило, которых мы освобождали. Мне за это вторую шпалу и орден дали. А старлей НКВД – это как майор был. Поселились с женой во Львове. Город очень красивый. Таких у нас не видел. А выбрали квартиру в центре, но в тихом месте. Это жена найти сумела. Представляешь – шесть комнат, большая кухня, два балкона и две туалетные комнаты. А зал – хоть танцуй! Там, говорили, какой-то знатный пан жил с большой семьёй — шляхтич что-ли или профессор. Когда ребята их на ликвидацию вывозили перевернули всё в доме. Пришлось нашим солдатикам порядок наводить. Жена командовала. И ещё много лишнего натаскала для украшения. Я только улыбался, как она быстро освоилась. Ведь дальше райцентра раньше не ездила. А когда с явными врагами справились – мне дали взвод по обнаружению и выселению подозрительных элементов. Не скрою, подзолотились тогда ребята. Но всё честно делили. Я всегда за честность, и крысятничества не позволю. Ну и людей жалели, где можно было. Мы ведь русские люди, в душе христиане. Некоторых подозреваемых я просто отпускал, не сдавал следователям. Ну из тех, что указывали, где их богатства лежат. А в одном доме старуху обнаружили в коляске. Вся в драгоценностях – на шее, на руках, на пальцах. Видно, готовилась семья к бегству, но всех забрали, а старуху в верхней комнате не заметили. Ну что с ней делать – спустил сержант коляску с ней по лестнице. Прибыла к выходу уже готовенькая. Правда пришлось с кольцами повозиться. Зато жена меня просто расцеловала. Всё примеряла – даже с обедом запоздала. Но я стерпел – пусть порадуется. А всякие блядские дела я пресекал решительно. Не хватало мне, чтобы ребята заразились. Город же развратный был, буржуазный. А отдыхать чаще в Одессу езжу. Полюбил этот город после командировки в сорок шестом.  В молодости, после войны был здесь в командировке почти полгода. Послали с врагами советской власти бороться. А там просто бандитизм процветал по ночам. От войны много оружия осталось. Пришлось дело сочинять, что всем этим идейные враги народной власти заправляют. Так что все вопросы сами на месте решали. Из блатных политических делали. Тогда командующим округом маршал Жуков был. Ему тоже было выгодно перед Сталиным отчитаться новыми победами. Не вмешивался лично, но на просьбы охотно откликался.  Но Сталину он уже на фиг не нужен был как герой. А нам то что? Погуляли мы в Одессе без ограничений: стреляли и имели кого хотели, брали и пили что хотели. Хороший город. Молодость моя…

Я бегло пересказываю то, что этот орденоносец мне рассказывал долго и подробно. Ему хотелось заново, с новыми ушами пережить лучшие мгновенья его молодости. Я старался меньше бывать в комнате, но он настигал меня и на санаторных аллеях. Когда я возвращался отдохнуть после приёма ванны он плотно подсаживался к моей кровати и со смаком рассказывал кошмарные детали своих подвигов. Подробно поведал, как после нападения Германии они расстреливали заключённых вставляя в дверь камеры пулемёты. И как тщательно добивали раненных. Рассказывал о важнейшей деятельности заградотряда, которым он командовал, за что получил два ордена и третью шпалу. Я сказал, что врач велел мне спать. Он обиженно замолк. Но как только я открывал глаза он показал мне фото, размером со школьные выпускные. Наверно из чемодана достал. На одной группа ветеранов, увешанных наградами, стояла на Красной площади на фоне Мавзолея и Спасской башни. На другой они стояли в два ряда – задние на подставке – на фоне здания КГБ на площади Дзержинского. Среди них были и люди помоложе. На обеих фотографиях была надпись «30 лет победы». А ниже – «Победители».

Пришлось мне идти в администрацию – просить, чтобы меня перевели в другую комнату. Но свободных мест пока не было. А регистраторша сказала, что от этого полковника бывало и раньше сбегали соседи ­– своей болтовнёй донимал…

Я стал гулять далеко за территорией санатория. Под пасмурным небом шевелилось холодное море. Настойчиво гудел и замолкал маяк. В голове звучала мелодия и слова Dies irae:

Dies irae, dies illa
solvet saeclum in fav…

День гнева, тот день,
повергнет мир во прах…
О, каков будет трепет,
когда придёт Судия,
который всё строго рассудит…
Смерти не будет, застынет природа,
когда восстанет творенье,
дабы держать ответ перед Судящим.
Будет вынесена написанная книга,
в которой содержится всё,
по ней мир будет судим…
Уличив злословных,
предав их палящему пламени,
призови меня с благословенными…

Тринадцатый век. Томмасо да Челано. И не зря уже семьсот лет эта весть несётся на волнах десятков опусов великих композиторов. Я думал о том, что мы, и я в этой компании, заботимся об эффективности производства чего-то полезного, а чаще бесполезного и даже вредного или просто опасного для человечества. А надо заботиться прежде всего о ресурсах жизни – и не только для нашего, но и для всех будущих поколений. И чем сложней биологический вид, тем дольше и тщательней он заботится о потомках. А Человек Разумный должен заботиться о будущих поколениях. Всех. Ведь если человечество не сохранится или не разовьётся в другой вид – то теряется смысл наших жизненных стараний, самой нашей жизни. Иначе придётся утешать себя религиозными верованиями. А религия вообще-то обратная связь человека с Неведомым. Но представляется она на соответствующем ментальном уровне человеческого развития. Нужна наука, синтезирующая знания сохранения и увеличения ресурсов и таких методов, и способов их перевода в необходимые человеку личные и социальные блага, чтобы обеспечить не меньшими возможностями все будущие поколения. Начать нужно с экологии – науки о взаимодействии всего живого между собой и окружающей средой. И синтезировав её с точными, естественными, техническими, гуманитарными науками, создать науку – Эковедение.

Моросил дождь, я вернулся в комнату и записал сонет, сочинённый на прогулке:

О, как связать всю искренность сказаний

С той правдой, что свершается вокруг?

Навязчиво мерцают предсказанья,

Истерзан в кровь невоплощённый дух.

Обмануто бензином обонянье,

И зыбко зрение, и сломлен эхом слух.

Последняя надежда – осязанье,

Но и оно нам изменяет вдруг.

И все ж идём сквозь мрачные пустыни,

Сквозь сумрак леса, блески миражей.

Мы стали мыслью мировой отныне,

Вселенским чувством стали мы уже.

Рассчитывать не стоит на подмогу –

К добру и истине лишь нам пройти дорогу.

Дремавший было полковник встрепенулся:

– Что ты там бумагу мараешь?  Давай я тебе интересное расскажу.

И он стал рассказывать действительно интересное. О том как он вернулся в конце войны во Львов. И вновь поселился в своей же квартире. Занимался важнейшей спецоперацией – подготовкой групп, которые переодевались в бандеровцев и занимались уничтожением поселений вместе с их жителями.

– Ты понимаешь – это была лучшая форма агитации местного населения, да и вообще всех в Союзе против бандеровцев. Я осуществлял только оперативное управление, а для разработки операции прислали из центра людей башковитых. Они отбирали личный состав, обучали, как говорить и вести себя, внешний вид, чтобы соответствовал. А специнструктора показывали, как расправляться с местными нужно, чтоб и фотографии соответствующие были. И особо жидов искали для расправы. Там ещё оставались те, кого местные прятали. Эти снимки и для внешней политики нужны были.

Я понимал, что эта информация очень полезна для историков. Но слушать больше не мог. Стало темно в глазах, и из носа полилась кровь… Уже после ужина меня перевели в номер с комнатой на четверых и отдельной комнаткой, которая освободилась позже.

В апреле в Одессу, на курсы повышения квалификации должна была приехать моя жена, и я объяснил полковнику, что перехожу в отдельную комнату. «Они всегда контролировать лезут», – сказал ветеран.

С трудом дозвонился из автомата дежурной общежития, где поселили жену, и Алла пообещала в выходной приехать ко мне в гости. Нужно было договориться в столовой. Но заведующая  занималась полковником. У него был отдельный столик, и ему носили какую-то отдельную пищу.

– Мне уже семьдесят пять лет! Я всю жизнь воевал за Родину! И теперь должен есть это дерьмо? – кричал полковник.

– Ну сегодня так получилось, что мы не смогли приготовить вам отдельно, – объяснялась заведующая. Её пышные льняные волосы были старательно уложены, а белейшая кожа, выдавала в ней приезжую издалека.

– А что это за кофе? – не слушая её продолжал полковник. – наверно меньше ложки заваривали. Я сегодня же напишу куда надо. И мне ответят все! И вычистят вас отсюда под первое число!

Он был похож на своего петуха, затянувшего боевую руладу.

Заведующая затихла, лишь немного кивая головой. Извинившись, она пошла к себе. Ветеран продолжал буйствовать, но публика уже теряла интерес, и он понемногу смолкал.

Я открыл дверь к заведующей не постучавшись. Она держала платочек у глаз и читала толстую книгу. Быстро отложила её вниз на этажерку.

– Нина Михайловна… – начал я, предъявляя свою курортную книжку. И в это время в кабинет заскочила официантка – срочно вызывал начальник.

– Подождите здесь немного, – сказала мне заведующая, прикрыв выходя дверь.

К двери уже подходили вновь прибывшие, и я, решив, что уже выходить из комнаты не буду, закрыл дверь изнутри. Под бумагами на столе выступала обложка церковного журнала. Я посмотрел, что там очёркнуто, и у меня, наконец, сошлись пазлы!

Я, нагнувшись, вытащил из стоящей рядом этажерки толстую книгу, и на закладке открылось нужное место.

Заведующая скоро вернулась и вздрогнула, увидев Библию в моих руках.

– Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки, – чётко прочёл я.

– Кто вы? Откуда вы всё узнали? – как-то обречённо спросила заведующая.

– Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь! – сказал я внятным и тихим голосом. – Я не имею намерения вредить вам; я пришел умолять вас об одной милости.

– Какой же, Германн? – уже улыбалась Нина Михайловна, – в самом деле  Сен-Жермен так и не открыл мне тайну трёх карт.

– Меня зовут Виктор и у меня иная просьба, вежливо ответил я, – в Одессу на курсы приехала моя жена Алла Григорьевна, и я хочу просить вас покормить её в столовой в эти выходные. Кстати, как дела у Ивана и вашей девочки?

– Так… – задумалась заведующая, – попробую и я вычислить вас. Вам обо мне могла рассказать Шура. Она много говорит. Могла сказать о том, что я читала Библию и именно у неё узнала, о полыни – чернобыле. Но наверно она вам не коллега и не родня. Со станции у нас отдыхающих нет.  Вы коллега Олега?  Приезжали к ним?

Перед дверью ждали вновь прибывшие, я не стал задерживать заведующую и лишь кратко рассказал суть моих вычислений.

«Знаем какая жена. Тут все начинают жениться», – сказала мне начальница корпуса, когда я размещал Аллу. Я вручил ей червонец, она дала ключик от комнатки и сказала: «Отдыхайте.»  В этот день небо было светлым, море спокойным, а питание в столовой, как   всегда, хорошее.

Проводив в понедельник жену на занятия, я зашёл поблагодарить Нину. Она рассказала мне, что уже ожидают вызова. Иван работает сантехником тут же в санатории, Дочь Лиля хорошо учится. Ходит в секцию боевых искусств. Санаторий выделил служебную квартиру – две комнатки и кухня. Сама Нина ещё подрабатывает на кухне по спецзаказам. Директор в этом заинтересован, но предупредил её, чтобы никаких срывов с полковником не было. Тот что-то вынюхивает и ищет повода поскандалить, чтобы натравить милицию, если не договорятся с ним. Путёвки у него бесплатные, и питается, как в ресторане. Рассказала и о себе. Её дедушка рфшаф2018– ленинградский профессор, бабушка – арфистка, выступала соло и с оркестром.  Отец говорил, что их предки жили в Ниенштадте – городе на Неве, когда на этом месте Петербурга ещё не было. Родителей отца арестовали после убийства Кирова и больше никто их не видел. Отца отправили в детский дом, а после школы – на фронт. Был ранен и рано умер. Поехали жить в Новгородскую область на родину матери. Когда Нина заканчивала школу умерла и мать, научившая её кулинарии. Из заключения вернулась ученица дедушки, разыскала Нину и забрала её в Ленинград учиться. Хотелось вырваться из холодного Севера, и она добилась распределения на юг, в Припять. Поняв предсказание в Апокалипсисе, решила уехать на море. От Олега и Шуры они отошли, чтобы не скомпрометировать их. Но сейчас они переписываются. Намекала Шуре на опасность. Но та не верит во всё это. Не воцерковлена. Только внешние ритуалы иногда соблюдает.

Мой санаторный срок заканчивался. Наступала настоящая весна. В последний день я пошёл прогуляться к морю. Всё вокруг дышало романтикой. И вдруг услышал рокочущий голос полковника. Он шёл рядом с очередными ушами и подробно рассказывал о разнообразных способах расстрела.  И о том, как ведут себя перед казнью разные категории жертв: мужчины, женщины, старики, подростки… Я, не оборачиваясь, вернулся в санаторий на первом же подъёме и стал собирать вещи.

Когда я зашёл попрощаться с Ниной, она читала книгу в самодельной картонной обложке. В скопированном на «Эре» бледноватом тексте различались еврейские буквы.

– Да, язык там знать нужно, – сказал я.

– Вы знаете, – доверительно произнесла Нина, – мне нужно и Библию, как она есть в оригинале прочесть.

– А для Нового Завета нужно и древнегреческий знать, и арамейский. А чтобы всё там понять необходимо ещё много книг прочесть.

– Да, я знаю и буду учить и читать, – мне важно понять связь между Заветами. Но ведь Новый Завет действительно был? Его ведь пророк Иеремия в Старом предсказал. – Нина смотрела на меня будто я был тот самый человек, который мог быть свидетелем этого предсказания.

– Нина, – спросил я вместо ответа, – А как вы заинтересовались религией, ведь это совсем не поощряется? И ещё – русская традиция говорить Ветхий Завет, а Старый – это в традиции украинской. Вы ведь русская?

– У нас там все теперь русские, – ответила Нина. – Большинство своих допетровских корней не знают. У отца предки были и шведы, и финны. А мама говорила, что её предки в Новгороде ещё до Ивановского погрома жили. А говорить «ветхий» на Завет Господний – это богохульство. Он что – негодный, рассыпающийся в лохмотья? А уверовала я из книг, что родители сохранили, и жизнь постигая. Молилась всегда усердно и жила по заповедям– хоть и церкви у нас не было в посёлке…

Религиозное чувство появилось у меня с детства. Наверное, как и у всех думающих физиков. Но я как-то не связывал его с Библией, считая эту книгу лишь важным художественно — историческим артефактом. «Старые еврейские сказки» – говорил о ней один мой товарищ с длинной еврейской фамилией.

Я уважительно промолчал и уже собирался прощаться, как Нина решила поведать мне и свою не православную тайну:

– Виктор, вы знаете – я ведь по гороскопу кошка. И у меня, как у кошки развито чувство приближения опасности. Вот потому и уезжать из Союза захотела и сюда, подальше от Припяти перебралась.

Я слушал её с иронией. Женщины нередко любят рассказывать о своей сверхчувствительности и даже, что  они потомственные ведьмы. Приводят доказательства из своего гороскопа. Свою связь с магией они часто демонстрируют своим внешним видом. Но Нина была естественной блондинкой с открытым по-детски взглядом и пробивающимися у носа веснушками. Простое светлое платье, янтарики на шее и простенький маникюр. Я задержался, слегка глянув на часы. А Нина продолжала:

– Я чувствую, что оно должно случиться в эту Страстную Неделю. А звезда падёт в Лазареву субботу.

Я понимал, что мне нужно поторапливаться, но застыл в попытке понять:

– Какой-то сон был?

–  Просто чувство, может запах, – ответила Нина. –Я жду Олега и Шуру с детьми. Они должны приехать в четверг. Договорилась о жилье и питании на всю Пасху до Красной Горки. Вот только вчера, наконец, уговорила.

Нина говорила так будто знала о легендарном падении звезды, как о приходе поезда по расписанию. Но здесь я очнулся и с трудом сдерживаемой иронией произнёс:

– А почему, Нина, вы не сообщили о сем грядущем эксцессе широко?

Боже! Как я пожалел, что сказал это! Нина вдруг резко сжалась и зарыдала. Я испуганно пытался её успокоить. Она говорила сквозь слёзы:

– Я говорила ещё там. Я поняла, когда явился четвёртый. Говорила многим. Меня же и здесь клали в дурдом. Кололи, чтобы спала. А я и во сне видела это. Четыре коня: конь белый, конь рыжий, конь вороной, конь бледный – иди и смотри. На четвёртом, бледном   всадник, которому имя «смерть»– за ним идёт ад и дана ему власть над четвертою частью земли. Меня хорошо лечили, я уже успокаивалась. А ты тогда явился ко мне и напомнил – прочитал строки о звезде. И в ту же ночь мне сказали, что это случится в Лазареву субботу, в час воскрешения Лазаря. Его имя ведь означает «Помог Бог». Я подумала, что Он помог мне знать когда. Позвонила Шуре. Но она стала советовать какое-то хорошее успокоительное. Олег вообще не понял и перешёл на другую тему.

– А муж? – не умея сказать ничего иного, спросил я.

– Он ведь и есть Иоанн, – уже шёпотом ответила Нина, – только забыл. Нас ведь не случайно соединили. Ничего случайно не бывает.

Мне стало нехорошо.  Между мной и Ниной опускалась прозрачная стена. Я вдруг увидел нездоровую, измученную женщину и не знал, чем я могу ей помочь. И будучи профессиональным физиком должен был выслушивать её больные фантазии. Рассчитывал на пятиминутный разговор и уже мог опоздать на поезд. И вдруг Нина уже спокойным голосом сказала:

– Не волнуйтесь, Виктор, Иван вас отвезёт. И простите, я не поняла, что вы ещё не готовы. Возьмите этот календарь и позвоните Шуре – пусть обязательно приезжают в четверг. Уговорите их!

Нина позвонила мужу, и через несколько минут я уже ехал с Православным календарём в руках. В Иване я узнал сантехника, что-то долго исправлявшего в нашем санузле под недовольные реплики полковника. Я тогда обратил внимание на дисгармонию одежды сантехника с его интеллигентным лицом. Он был небольшого роста, лысоват и молчалив. Спросил не нужно ли помочь с вещами и быстро удалился. Я думал о том, что может это Луна повлияла на то, что сейчас произошло с Ниной и взглянул на небо. Нет – Месяц подрос лишь на четвертинку.

В купе оказались приятные попутчики. Но в это раз мне не хотелось разговаривать. Меня даже спросили не болею ли я. Предложили на выбор коньяк или водку. Но я был далеко от этого.

Закрыл глаза и увидел светловолосую девушку с прозрачно-белой накидкой на голове. Она сидела на высоком стуле, склонившись над широкой и глубокой тарелкой в правой руке. В левой – она держала веточку с шестью листьями. Длинное платье с открытыми плечами, золотые браслеты на запястье и над локтем, золотой медальон на шее. Вся она, закрыв глаза и не опираясь о пол, вдыхала пары, исходившие из тарелки.

Я тихо минул её и увидел горы, покрытые лесом с блестящими вершинами. Идти вверх по лесу было легко и приятно. Увидел, что к вершине идут ещё многие.  Дорожка становилась круче. Я поднял большую, немного суковатую палку и стал опираться на неё. Было странно видеть, что многие отставали и даже сбегали вниз. Трудней становилось и мне. И над всем нависала тишина – все шли молча. У меня вдруг открылось второе дыхание, и мне казалось, что я могу просто взлететь на вершину. Соседи по восхождению уже задыхались и останавливались.

– Там сверкают бриллианты, – с завистью глядя на меня, сказал сосед.

– Да что вы! Это просто снег, – пояснил я.

Вершина была всё ближе. Передо мной изящно скакали по камням очаровательные козы. Но мне было не до них.

И вот я на вершине, онемевший от счастья. Весь мир был будто у меня на ладони… Но повернув голову увидел большую группу японцев с портативными кинокамерами. И экскурсоводша им говорит:

– Подъёмом на гору Ликорея обзорная экскурсия по Парнасу окончена.  Пять минут на фотографирование, и организовано идём опускаться к подъёмнику. Внизу уже ждёт следующая группа.

Мне разрешили опуститься со всеми. Экскурсанты меня снимали и весело говорили по-японски. Внизу у стоянки автобусов располагались открытые кафе. Светловолосая девушка с прозрачно-белой накидкой на голове стояла у плиты, что-то помешивая в широкой и глубокой тарелке. Она бросала в тарелку листики с веточки и внимательно принюхивалась к парам, исходившим от блюда. Это была Нина. Я бросился к ней спросить почему она предпочла Грецию. Но вагон качнуло, и я, падая еле успел упереться ногами о пол.

– Билеты нужны? –говорила проводница, проходя мимо купе.

Я инстинктивно взял билет, забыв, что еду не из командировки. И отдал его просящему на выходе.

Дома я привёл себя в порядок и отправился в институт – проверить что сделано в лаборатории за время моего отпуска. Хотя это был ещё последний день отпуска, но меня уже записали на завтрашний ленинский субботник ответственным за свою неструктурную лабораторию. В субботу, 19-го апреля до вечера занимались разборкой древней свалки. В воскресенье провёл весь день с детьми.

В понедельник я позвонил в Припять. К телефону подошла Шура. Голос хрипловатый. Сказала, что простудилась на субботнике. Нина из Одессы звонит. Приглашает настойчиво в гости.  Вообще она очень странная. Зачем в апреле ехать в Одессу. Почему не летом, как все нормальные люди. Да ещё с маленьким ребёнком. А Пасху можно и дома отметить. Но Нина очень настаивала, говорила, что может быть скоро их выпустят. Надо же до отъезда повидаться. И Шура решила взять с Олегом неиспользованную за прошлый год часть отпуска и съездить к морю сейчас.

Я активно поддержал это решение и рассказал о встрече с Ниной в Одессе. Ответил на вопросы, как они живут и как выглядит Нина.

На другом аппарате взял трубку Олег. Мы начали с шуток. Он сказал, что хочет в пятницу отправить жену на юг, если приглашают. Тем более там хорошую погоду обещают. Пусть там новые тряпки поносит, поболтает с подругой, а то уже устал её указания выслушивать. Скоро будет объяснять, что на станции делать и как с начальством разговаривать. Шура параллельно кричала, что на станции нужно клумбы сделать, а начальники Олега зажимают, а он слова не скажет. Он подтвердил, что его двигают на повышение, но всякие профаны пытаются ножку подставить.  И здесь между супругами начался спор. Олег говорил, что поедет в Одессу к Пасхе. С утра горло болит и кашлять стал, температура немного поднялась. Наверно жена заразила. Сама за два дня почти понравилась. Женщинам некогда болеть. А он может до пятницы не успеть. Да и балкон собирался к лету, наконец, оборудовать и ещё с сантехникой разобраться. Как раз к Пасхе управиться. Страстную неделю дома проведёт.

– Знаю эти твои планы, – возмущалась Шура, – тебе только меня с детьми скорей куда-то отправить. Скучно стало с женой отдыхать. Про балкон уже сколько лет обещаешь. Уеду – ты ж сразу рыбачить поедешь на речку. Или может уже другую рыбку поймал?

– Та уже целый косяк сетью вытащил, – ответил Олег, – сама меня заразила и ещё недовольна. Дай я с другом о деле поговорю.

– Та говори сколько хочешь. Только перезвони, чтобы друг за твои разговоры не расплачивался. Пока, Витя, мы из Одессы позвоним тебе.

Олег перезвонил через полчаса:

–  Шура в магазин пошла. Теперь можем поговорить по делу.

– Как ты думаешь – кто у них там на телефонном дежурстве –      лейтенант или капитан? – спросил я.

– Та пусть хоть генерал. Мне теперь по … Я всё это и докладывал, и писал. Это нам нужно погоны и оклады госбезопасности давать, а не этим…– Олег не смог подобрать адекватного определения и продолжил, –  Узнал, что и другие тоже пишут письма о проблемах с безопасностью реакторов. Вот полгода назад инспектор по безопасности из Курской АЭС написал в Госатомнадзор СССР, чтобы остановили все такие реакторы. Результат – его чётко послали. Хорошо, что в психушку не отправили.

– Так что же делать? – спросил я.

– На митинг по этому поводу не выйдут. Забастовки здесь запрещены. Да и люди обеспечены. Значит остаётся ждать первой ласточки, вернее ворона. Ну а может и вправду пронесёт.

– Ты ведь сам говорил, что, когда готовят что-то военное обычно пренебрегают рисками эксплуатации, – продолжил я. – А атомный реактор Курчатов называл тлеющей бомбой, а об электростанции, на нём работающей, Капица говорил, что это просто бомба, вырабатывающее электричество. Сколько бомб загружается в реактор – штук семьдесят?

– Не меньше, – ответил Олег. Но если бы реакторы строились с экономической, а не военной целью, то безопасности   можно было достичь.

И тут у нас продолжился спор о том, нужно ли было вообще развивать атомную энергетику. Я считал, что огромные, потраченные на это ресурсы следовало бы использовать на развитие и оптимизацию более безопасных видов получения энергии, и конечно, на энергосбережение. Олег приводил свои аргументы в пользу родной ему отрасли

– Помнишь о какие основных причины опасных аварий мы писали? – спросил Олег.

– Кажется то, о чём мы сейчас говорили: слабую защищённость самого реактора, высокие риски его работы при определённой динамике мощности и с этим связана проблема малого оперативного запаса реактивности… – начал отвечать я

– Вот-вот. А ты же писал об этом?

– Я написал обо всём, что ты рассказывал и что мы с тобой обсуждали. Я ведь копию письма тебе послал.

– Так вот – этот эксперимент по использованию энергии выбега генератора для поддержания циркуляции теплоносителя в контуре охлаждения – главные конструктор и проектировщик требуют от нас довести до конца этот эксперимент, который ещё ни разу не завершался. Всегда возникали проблемы по техническим причинам вроде бы какого-то случайного, второстепенного характера.

– А может не случайного? – вспомнил я разговоры с Ниной.

Олег пропустил это мимо ушей и продолжил:

– Не мы одни это понимали, наверно не одни мы писали. Скажу тебе, что ещё в 84-м году на станции разослали ответы разработчика, что они проблему знают и над ней работают. А это и у нас при пуске 4-го блока и на Игналинской станции случалось.  И потом в Москве большой Научно-технический Совет проблемы признали. И нашли чудный компромисс – для экономии средств отложить все работы по переделке реакторов до их плановой реконструкции. А это ведь не один год. Теперь, если что случится – не конструктор и разработчик будет виноват, а Совет. Страна Советов… А у нас снова этот эксперимент готовятся сейчас проводить. Как будто проверяют нас на прочность.

–  И никаких гарантий?

– В Русском мире принято на русский авось надеяться.

– А руководство вашей станции как настроено?

– Похоже, что настроено выполнить все задания Москвы. Настроено в предвкушении наград. Станция будет признана лучшей в Союзе по показателям.  Будет указ о её награждении орденом Ленина. Директора представят к званию Героя социалистического труда. В парткоме – уже бои за распределение подач на ордена и медали. Меня тоже в какие-то списки вносят-переносят. Так вот испытания нужно к Первомаю закончить, чтобы всё состоялось. А что за руководство у нас? Директор – типичный советский хозяйственник, приехал из Средней Азии. До Чернобыльской станции работал замом главного инженера ГРЭС на Донбассе. Ездил делегатом на недавний съезд КПСС. На собрании с восторгом рассказывал о встречах с Горбачёвым. В физике – не образован. Главный инженер – родом из Донбасса. Тоже работал на ГРЭС. Полный ноль в физике. Утверждает, не глядя, все документы по экспериментам, которые присылают из Москвы. Недавно поломал хребет в автомобильной аварии, лежал несколько месяцев. Да и с психикой у него, кажется, проблемы. Вот заместитель главного, сибиряк, человек профессиональный. Но его недолюбливают из-за хренового характера. Многим он кажется высокомерным. Да ещё своих друзей из Дальнего Востока, где работал, на станции поустраевал. Но на станции человек незаменимый. Действует чётко по инструкциям. Может начальству ответить, как следует. Лично всю работу контролирует.

– Езжай, Олег, с семьёй, – сказал я.

– Ладно, подумаю. Пока.

В четверг, 24 апреля 1986 года Луна достигла полноты, и её роль в моём плохом настроении и головной боли мне была понятна. Других причин вроде не было. Послезавтра, в субботу, обещала прилететь жена. И я решил постараться пораньше лечь спать, чтобы уже завтра, после работы, привести квартиру в порядок.

С трудом заснул, утром, в пятницу, двадцать пятого, с ещё большим трудом сосредотачивался в институте, уехал домой пораньше, но проехал свою остановку. Начал упорядочивать квартиру, но вспомнил, что друзья из Припяти сегодня уезжают в Одессу, а я ещё не успел пожелал семье Олега хорошего отдыха. Стал звонить– может ещё дома.

Ответил Олег. Сказал, что   жена с детьми уехала ещё вчера. На пятницу билетов уже не было. Поэтому он взял билет заранее, чтобы приехать к Пасхе. Вот так всё удачно сложилось. Сейчас хочет поспать, чтобы подняться на зорьке – собирается на речку с кумом — пожарником после окончания ночной смены. Обещали туда ещё товарищи по работе подъехать.

– Порыбачим. Отдохнём. Костерок вечером зажжём. Песни споём под гитару. Минувшие дни вспомним. Закусывать ухой будем, – мечтательно произнёс Олег. – Жён с детьми отправили, договорились весь уикенд в нашей мужской кампании провести.

– А как насчёт рыбки, на которую Шура намекала? – спросил я.

– Да никакой рыбки у меня нет, – ответил Олег, – Шура ревнивая очень. За меня крепко держится. Даже превентивные разборки пыталась устраивать. А я ей спел «Парамонову» Галича – помнишь:

–А она как закричит, вся стала черная:     Я на слезы на твои – ноль внимания!

Ты мне Лазаря не пой, я ученая,

Ты людям все расскажи на собрании!

– Классику забыть нельзя, – улыбнулся я. – И прошло?

– В основном. Не захотела выглядеть как товарищ Парамонова.

Я пожелал Олегу хорошего уикенда и приятной Страстной

Недели…

Увы, что нашего незнанья
И беспомощней и грустней?
Кто смеет молвить: до свиданья
Чрез бездну двух или трех дней? –

Вспоминал потом я эти строки Тютчева…

В ту пятницу думал убраться до программы «Время». Дети взялись помогать. Павлику было 11, а Наталке 4. Между ними возникали дискуссии по размещению вещей в детской, а я застревал на укладке книг. Уложив детей, я завозился до полуночи. Прилёг на диван и задремал…И вдруг почувствовал удар молнии. Я попытался вскочить с дивана, но снова будто молния прошлась с головы до ног. Такое уже со мной бывало. Врачи говорили: невралгия, воспаление нерва. Я натянул кофту и штаны, обмотал голову шарфом и глянул на часы. Было уже половина второго. Начинала подёргиваться поясница. Это было уже опасно – раньше я переживал несколько приступов почечных колик. Сел у телефона, прислонился к тёплой грелке. Если вызывать скорую, то может отвезут в больницу. А дети? А жену встречать?

В голову стали идти слова, строки:

Эта ночь,

будто нож

Разрезала материю моей жизни

на две части

С той стороны остались звонки

и разноголосица,

Осыпающаяся в бегущую пропасть,

А здесь — тишина, как до создания рая.

И чей-то взгляд сквозь толщу тьмы…

 

Сколько ангелов помещается

На острие иглы –

Давний, такой смешной спор.

Но, Боже, как трудно жить на острие…

Чтобы отвлечься открыл православный церковный календарь на 1986 год, преподнесённый мне Ниной. (Он был большой, и при укладке книг мы ещё не определили ему место). Прочёл:

«26 апреля – Лазарева суббота. Разрешено растительное масло».

Сразу же пронзило: «Ты мне Лазаря не пой – я человек учёный. А масло -то уже было разлито!». Хотелось немедленно звонить в Припять. Но выпитые таблетки уже скрывали боль. А вместе с ней улетали и мистические мысли. Ни на одной из трёх телепрограмм никаких картинок, ночью не было.

Проснулся я часов в десять. Дети уже самостоятельно завтракали. По телеку, как обычно по субботам, шла «Утренняя почта». Я всё же хотел заказать Припять. Но до междугородки не дозвонился. Павлик сел за пианино. Наталке тоже срочно захотелось играть. Я справедливо разрешил конфликт, перекусил и поехал в аэропорт.

Пассажиров встречали на площадке перед полосой. Загоревшие на море люди улыбались безоблачному небу. Рядом со мной семья священника встречала важного церковного иерарха. Было необычно смотреть, как на фоне современных самолётов целуются двое крупных бородатых мужчин в больших шляпах и длинных чёрных плащах.

Алла вышла из самолёта молодая, красивая, во всём белом и с новой причёской. Наш обед растянулся до вечера. Потом вместе с детьми играли на пианино и гитаре и пели. А уже, когда дети ушли в спальню, из Киева позвонил мой студенческий друг. Он сказал, что его соседи, возвратившиеся с дачи на севере области рассказали, что прошлой ночью видели на горизонте синеватое зарево.

Я закрыл окна. Позвонил родителям, знакомым, зашёл к соседям. Было жарко, окна закрывали не все.  По телевизору заканчивалась программа «Время». Говорили о погоде на завтра. Ничего необычного. «Голоса» сильно глушили. В Припять дозвониться было нельзя. Мамины приятели из Киева помогли передать сообщение о возможной аварии знакомым в Польшу. С этой страной у них была налажена телефонная связь.  Нам за рубеж позвонить было невозможно.

В воскресенье пошли по аптекам за йодистыми продуктами, предпочтительно – йодистым калием. Поскорей раздать прежде всего всем детям, кому возможно.

28-го, в понедельник поехал на работу. В институте женщины активно рассматривали новую «Бурду» и обсуждали советы и гороскопы в журнале «Кобета и жиче». А мужчины в курилке всерьёз анализировали предстоящий финал чемпионата мира по хоккею СССР– Швеция. Он начинался в 6 вечера и уже днем в институте оставались только девушки. О своих предположениях я осторожно говорил коллегам.   В перерыве физики из нашего института собрались в ближайшем кафе «Сибирские пельмени» на оперативный симпозиум. Обсуждали могла ли быть разрушена активная зона реактора и если да, то частично или полностью.

Потом поехал к родителям. С отцом поговорили о возможном масштабе аварии. Он звонил занимавшим ответственные посты фронтовым товарищам и бывшим ученикам, но об аварии никто ничего не знал. Мама только что вернулась из Карпат, где они редактировали литературный сборник.  Узнал, что ещё полгода назад в лагере умер Васыль Стус. Говорили о том, сколько ещё политзаключённых мучатся в архипелаге Гулаг. Говорили о ссылке Сахарова. Обсуждали, чем может закончиться перестройка.

Приближался матч. Мы с папой расположились перед прекрасным цветным телевизором «Рубин». Игра захватывала.  Забили только во втором периоде по две шайбы – сначала наши, потом шведы. А за несколько минут до конца третьего периода наши забили решающую шайбу и стали чемпионами мира и Европы! Награждение. Торжественно и мощно звучит гимн Советского Союза и поднимается флаг нашей великой Родины!

В 9 часов началась программа «Время». И дикторша канцелярским голосом оповестила, что «на Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Повреждён один из реакторов. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия». И всё.

До сих пор об авариях на атомных станциях не сообщали. Но теперь Горбачёв что-то произнёс о расширении гласности…  Комиссия… Один из реакторов… Четвёртый?! Как я мог сомневаться? Нина тогда говорила, что я ещё не готов – не к поездке, а к вере к её словам и их пониманию…И слова Олега, что если несколько труб разорвутся, то и крышка к чертям слетит…Сколько пострадавших? Как и от чего?.. Если выбросило топливо, то как высоко и куда могло понести?..

Дал указания родителям и поехал домой.

В голове у меня всё ещё звучала музыка советского гимна. И вдруг понеслись мысли:

« А почему, собственно, я так радуюсь победе советской сборной? Я ведь к этому никак не причастен. Да, я гражданин СССР. Это моя Родина. Стоп! Какая Родина?  У меня общая Родина с таджиками и эстонцами, якутами и карачаями? Как Союз народов, причём созданный насилием, может быть Родиной? Родина – это земля, на которой родился. Я родился в Украине, в украинском селе. Первые слова, которые я услышал и первые колыбельные были на украинской мове. Моя Родина – это Украина. И почему я должен ценить, уважать и славить Советский Союз? Мне ведь теперь ясно, что это реинкарнация Российской империи, просуществовавшей около двухсот лет. Реинкарнация в более жестокой и лживой форме. Людоедский режим большевиков, ради своей неограниченной власти физически и нравственно уничтожавший лучшие творческие и деятельные слои общества. Режим, который под лозунгами мира и свободы развязывал войны и подавлял свободу людей и народов. Режим, устроивший голодомор в житнице Европы ради уничтожения украинского крестьянства, сохранившего тягу к свободному труду. Режим, который вместе с самыми тёмными силами Европы, развязал мировою бойню. Сталин и его камарилья спасала не людей, она спасала свою власть. А люди были вынуждены совершать подвиги, калечится и гибнуть, чтобы спасти свою землю. Другой у них не было. «Сталин спас евреев», – слышал я иногда. Сталин вообще спасал только себя и свои территориальные и человеческие владения. Он спокойно смотрел на то, как его союзник решал «еврейский вопрос». Он не дал возможности польским евреям, попавшим под немецкую оккупацию спастись в СССР, отправив их на гибель в концлагерях. После войны он продолжил дело Гитлера, развязав антиеврейскую кампанию в своей вотчине – Советском Союзе. Да и в завоёванных им странах, кровью миллионов солдат, были похожие кампании. А в СССР, только смерть этого уродливого чудовища спасла миллионы евреев от окончательной расправы. Я вспомнил своего отца, героя войны, в 1953 году, в День Советской армии с пистолетом в руках, когда он узнал о грядущей депортации евреев. А депортации многих народов СССР, завоёванных ещё российским имперским монстром? Сколько невинных людей погибло. А крымскотатарский народ до сих пор остался изгоем лишь потому, что его Родина – лакомый кусок для московской власти. И когда мне кто-то смеет говорить, что я должен быть благодарен советской власти, то я думаю, чего бы я мог достичь, если бы жил в нормальной, цивилизованной стране. Там я бы мог свободно заниматься гуманитарными науками, где история, философия, филология не были бы ограничены большевистскими и имперскими установками. Впрочем, и по физике, где мои способности были, несомненно, признанными я не мог быть даже зачисленным в аспирантуру из-за моей несоветской фамилии – фамилии моего отца. И я никогда не унижусь, чтобы сменить её на более «благопристойную» для советского слуха.

«Пришёл молодой Горбачёв и теперь многое изменится», – слышу я. И мне кажется, что слышу я: «Пришёл новый Хозяин…». Интеллигенты наши даже хранят выпуски «Правды» с его речами – Ленинградской и Съездовской. А там такие замечательные слова как гласность и ускорение. Но гласность там – это обращение внимания людей на отдельные недостатки, слабости и прорехи. А нужна не гласность, а просто свобода слова. Во всём.

«Ускорение социально-экономического развития страны». Да  СССР просто разлетится, если попытается ускорятся. Такова его экономика. Прежде, чем ускорятся нужно менять машину.

А недавно на ВАЗе он стал говорить о перестройке. И я сразу вспомнил стихи Саши Чёрного о перестройке при после Первой Российской революции:

Дух свободы… К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в грязной Мойке

Хочет утопиться.

 

Не топись, охранный воин, –

Воля улыбнется!

Полицейский! будь покоен –

Старый гнёт вернется…

И стихи современного автора:

Товарищ, знай! Пройдёт она
И демократия, и гласность.
И вот тогда госбезопасность
Припомнит наши имена!

Да, моя Родина – Украина. В ней скрыт, вернее загнан в

тюремную камеру огромный потенциал демократии и свободы.

Её подлинную культуру и литературу уничтожали сведением на

хуторянский уровень, а оставляли жить лишь тех творцов, чью

суть удавалось надломить. Стус оказался не из тех. Его убили.

Убили во времена перехода к демократии и «социализму с

человеческим лицом». А человек этот при российском

социализме всегда оказывается с лицом убийцы. Или становится».

Автобус ехал по Новому мосту, и я вспомнил как нас,

студентов, привлекали к его строительству. Работы велись у

правого берега, и я шёл со своего, левого, по непокрытых ещё

конструкциях – не ехать же час вокруг. Мне было 19 лет, и я не

чувствовал страха. Сейчас бы я не решился.

С берега Днепра, как уже многие годы, мне светили огоньки. С каждым годом их становилось всё больше. И я начинал

понимать, что во мне полчаса назад взорвался реактор, в

котором накапливались и раскручивались впечатления от

происходящих событий, от тысяч прочувствованных страниц,

от перебродивших в сердце воспоминаний и живых рассказов. Я не мог и не хотел останавливать поток этих жизнеактивных

мыслей, и они наполняли высшей силой мой компас, который

называется «Убеждения».

Дома – сразу к телефону. Но заказы на связь с Припятью так и не принимались. Взялся за ловлю «вражеских голосов». Все глушилки остервенело выли. И вдруг поймал радиостанцию на английском. Звук был слабым. Но я расслышал, что на атомной электростанции Форсмарк в Швеции обнаружили существенно повышенный уровень радиации. Сотрудники эвакуированы. И шведское радио сообщило об этом ещё утром. Сказали, что вечерние новости шведское телевидение начало не с хоккейного финала, а с сообщения, что радиационная проблема вовсе не в шведской станции. Напомнили, что Форсмарк на 200 километров северней Стокгольма. Ситуация становилась трагически ясной: крышку реактора снесло, радиоактивная пыль поднялась высоко, и её унесло на северо-запад. Ветер может изменить направление в любое время. Закрыть окна. Мокрая уборка.   Или вообще в Америку или Австралию улететь. Но может и там достать…

Позвонил родителям. С отцом обсудил ситуацию. Мама рассказывала, что её киевские коллеги-филологи интересовались в основном, будет ли завтра электричество в доме.

Ночью мне пришли строки:

Глухая ночь. Уикенд. Чернобыль.

Четыре лошади вдали –

Стоят, печальные, как гробы

В молчащей, мертвенной пыли.

 

И жгучей пылью, чёрной былью

Отмечен ныне Божий гнев –

Ответ бездушному засилью,

Что царствует, Его презрев.

 

И жизни нет уже отныне

Её навек забрал Творец

И чёрною звездой Полыни

Был обожжён её конец.    .

На работе пришлось писать объяснительную за опоздание. Мужчины обсуждали хоккей. Женщины беседовали о вещах несерьёзных. Лишь одна сотрудница из отдела спросила меня о вчерашнем сообщении. И я выложил всё, что понимал. В других отделах тоже появились вопросы. Физики, работающих в разных отделах нашего института снова собрались в кафе. Пришли к одному мнению: паровой взрыв, крышку снесло, реактор разрушен, вылетает горючее, опасность реальная, средства относительной профилактики ясны, пути ликвидации последствий – проблематичны.

Узнали, что один наш сотрудник в понедельник должен быть в командировке в Киеве. Он вскоре появился в Институте и рассказал такую историю.

Когда он зашёл в лабораторию института, то загорелись показатели повышенной радиации. Выяснилось, что его плащ радиоактивен. Плащ немедленно забрали. Заметили превышение фона и на другой одежде. Убедили его немедленно снять одежду.  По институту объявили тревогу. Всё обрыскали дозиметристы. Источника не нашли. Местные коллеги одели его в принесенное из дому. А потом товарищи из Первого отдела всех утихомирили. Приказали быстро всё подписать и отправить командировочного домой. Коллега говорил, что ему поэтому удалось вдоволь погулять по Киеву, спокойно съесть борщ и котлету по-киевски в ресторане напротив «Динамо», купить закарпатское вино и киевский торт на Крещатике и даже полакомится вкусным пломбиром в летнем кафе. А по одежде сделали протокол и обещали полностью вернуть его магазинную стоимость (а он схитрил – завысил в полтора раза, да и вещи-то не новые).

– Как ты думаешь – компенсируют? – спросил он.

Я инстинктивно поднялся и отошёл от него подальше к окну делая вид, что хочу краем глаза полюбоваться птичками.

– Ты Горный закончил? – спросили мы его.

– Да, технологию горных работ, а что?

– Автобусом ехал до Святошино?

– Да, так до института удобней.

– Автобус мыли?

– Да. Местами как-то мокро было. Особенно впереди. А я исхитрился сразу на самое заднее место сесть, чтобы не замочиться.

– Душ принял?

– Немного помылся. Я же в частном секторе.

– Немедленно домой. Душ – долго и тщательно. А сумка?

– Ну сумка с продуктами и бумагами при мне была.

– Нужно всё гейгером проверить

– Не понял!

– На Чернобыльской станции авария с реактором – радиоактивный выброс. Автобусы мыли – значит их гоняли в Припять. Наверно – для эвакуации.

Парень был в шоке. Я хотел договариваться о приборе и об осмотре врача. Но он сказал, что ещё посоветуется с женой. Рассказал заведующему его отделом. Не знаю, что ещё надо было сделать.  Видел его пару раз мельком. А потом сказали, что он уволился, уехал работать на производстве в своём городе. Через много лет я узнал, что он не дожил до конца перестройки и ускорения.

А тогда, во вторник, я уже созванивался со своими киевскими друзьями и приятелями, говорил, чтобы отправляли детей из Киева. Физики понимали всё. Гуманитариям приходилось разъяснять. Уже к вечеру урывками было слышно радиостанцию «Свобода». Было ясно, что это катастрофа, что облако пошло на север. Значит из Киева нужно было уезжать на юг. Припять, как я и понял, эвакуировали. Автобусы стягивали отовсюду.

Мы обзванивали знакомых, говорили закрывать окна и не выходить зря на улицу. И под любым предлогом или без оного не идти на первомайскую демонстрацию. В тот год демонстрация в Днепропетровске не досчиталась многих.

2 мая  мы всей семьёй поехали к родителям. К вечеру задождило. И на обратном пути Алла надела на Наталку большой целлофановый пакет, вырезав в нём отверстие для лица.

Мы нашли доступ к дозиметрам в нашем университете. Радиационный фон в городе оставался приемлемым. Наши знакомые стали слать из Киева своих детей в Днепропетровск.

По Всесоюзному телевидению показывали репортаж о Чернобыльской АЭС. Станция работала, как обычно. Только верхушка одного из блоков была вроде разрушена. И диктор со спокойно уверенностью в голосе говорил:

«Как видите огромных разрушений, о которых не умолкая твердят западные радиостанции, нет. Повреждён только блок. Все производственные постройки, соседние здания, опоры электропередач целы. Главное в работе станции всегда была забота о здоровье человека. Поэтому везде работают дозиметристы. Первый шаг навстречу опасности делали политработники и коммунисты, личным примером увлекая за собой других».

Но эти «вражеские голоса», изредка прорываясь сквозь оглушительный треск, рассказывали и об эвакуации всего города энергетиков, о попытках бороться с радиацией, о её распространении по планете, говорили об оценках экспертов.

А в Киеве торжественно, при большом скоплении народа начиналась Велогонка Мира, проходившая по странам социалистического лагеря и собиравшая спортсменов, в основном, из этих стран.

Горбачёв выступил по телевидению только 14 мая. Он сказал: «Все вы знаете – недавно нас постигла беда…» Говорил о ядерной энергии, вышедшей из-под контроля. Утешил, тем, что всю организацию работ по Чернобылю взяло на себя Политбюро партии. Сообщил о 299 пострадавших от лучевой болезни, из которых 7 скончалось. Обвинил западные СМИ в злонамеренной кампании и преувеличении масштабов. Подчеркнул усилия военных и ликвидаторов. Заверил, что принимаются мнрыпо защите населения.

И о ликвидации последствий аварии стали уже регулярно информировать. И давать советы по профилактике заболеваний.

Мои действия заинтересовали компетентные органы. Беседуя с их представителями, я заметил, что именно я, а не они являюсь компетентными и именно я, а не они сейчас забочусь о государственной безопасности. После этого у меня начались серьёзные проблемы на работе. Долго лежал в больнице. Бытовые проблемы. Но я не оставлял попыток узнать что-то об Олеге, Нине и их семьях. Из Одессы ответили, что интересующая нас семья выбыла и место её пребывания неизвестно. А Припять перестал существовать как город – всех его жителей вывезли. Нам никто из них не звонил. Потом всё же я узнал, куда их переселили из Припяти. Но семья Олега уже оттуда выехала в неизвестном направлении.

Технические причины этой катастрофы были мне понятны. Нельзя было допускать даже короткого перерыва в питании насосов охлаждения. После отключения внешней сети нужны резервные источники энергии. Для таких реакторов выходом могло быть остаточное вращение турбины после выключения. Расчёты были не надёжны, русское «авось» пока проходило, уже случались отдельные сбои, их удавалось быстро устранить «вручную». Но нужно было доказать, что выбег турбины действительно перекроет паузу до запуска дизелей. И руководство станции– в ожидании высоких наград и премий, хотело окончательно доказать безопасность конструкции реакторов этого типа при правильной их эксплуатации. Но в преддверье Первомая, когда испытывалась вся система праздничной иллюминации региона, мощность в сети превысила порог нестабильности, и тонкая нить разорвалась. Мы об этой возможности подробно писали в письме очередному хозяину страны.   А о причинах иных, нетехнических, наверно напишут книги и диссертации для библиотек.

Я уже работал в другом институте, в отделении,

занимающимся экологией. Неформальную общественную экологическую организацию я организовал задолго до этих событий. А вскоре мы вступили в уже легальную Национальную ассоциацию «Зелений світ». Я стал нередко бывать в Припяти – и с близкими товарищами, и с большими иностранными делегациями. Помню, как в первое посещение после катастрофы сердце щемило, как бывает на похоронах, когда смотришь на покойника, с которым недавно шутил, обсуждал семейные и бытовые дела, смотрел телевизор. Тот же дом с гербом, колесо обозрения, кафе, пристань, площадка, где танцевали школьники.  Я не смог сдержать слёз и шёл, опустив голову. Плиты на площади   были изрезаны трещинами, в которых росла полынь…

…Летом 1994 года в Борисполе в ожидании посадки на самолёт я разговаривал с известным американским политическим обозревателем. Он радовался мудрости украинцев, избравших президентом Кучму, технократа, руководившего крупнейшим военным заводом, а потом и правительством страны. Он наведёт порядок в стране, сдержит националистов и укрепит дружбу с Россией. А это очень важно. Потому что только нынешняя демократическая Россия может, как флагман повести за собой к демократии и либеральным ценностям бывшие советские республики. И Украина должна занять место за ней – тогда и другие республики пойдут за ними. Журналист убеждал меня, что сейчас самое главное для Украины скорее подписать со странами ядерного клуба меморандум о безъядерном статусе, чтобы получить доверие мирового сообщества и открыть себе путь к сотрудничеству с ведущими странами.

А когда я выразил сомнение в том, что все подписанты сдержат слово, если не примут соответствующие законы, журналист улыбнулся и заверил меня, что в любом случае Россия не оставит Украину в опасности.

А вскоре я уже сидел у окна в самолёте, летящем в Чикаго.

Земля кокетливо прикрывалась лёгкими облаками. Слева от меня сидел пожилой американец украинского происхождения. Он рассказывал о своих впечатлениях. Давал советы. Упрекал в том, что избрали неблестящего президента, который вынырнул из недр компартии и весь проникнут мышлением её вождей. Я заметил, что Кравчук был даже секретарём ЦК.  «Но Кравчук всё же наш, украинец, а Кучма – янычар», – ответил собеседник. И стал утверждать, что Кучма будет выполнять все задания алкоголика Ельцина, которым вертит КГБ. А народ поднимется и сметет его. И тогда Россия бросит свои орды на Киев и на Львов. А там договорится с поляками.  Сознательные украинцы уйдут в партизаны, до последнего биться с этими вечными врагами.  На мои вопросы об Европе и Америке он ответил, что Европа, как и раньше, будет молчать, а Америка будет думать, как на этом заработать. А о готовящемся меморандуме он сказал, что это ловушка Клинтона, брехуна и бабника. Да и Буш хорош был со своей котлетой по-киевски. Я спросил, что же тогда будет? И он ответил, что будет последний и решительный бой за Соборную Украину от Сяна до Дона.

Старик задремал, и я подумал, что вот эти два американца живут в разных мирах. Журналист, конечно, многого не понимает. Но старик со своими старинными представлениями… Неужели он в чём-то прав?

Независимость Украины круто изменила мою жизнь. Меня избрали заведующим отдела Института экологии Национальной академии наук н одним из руководителей «Зеленого свита». Я ездил в зарубежные командировки, участвовал в международных проектах. Вышли в свет мои научные монографии, учебники, статьи. А сейчас я лечу на стажировку в США, о чём раньше не мог и мечтать

Я знал, что Чикаго, где нам предстоит пересадка на местные линии, был знаменит первым в мире небоскрёбом архитектора Уильяма  Дженни, преступным синдикатом во главе с Аль Капоне и первым в мире ядерным реактором, спроектированным  Энрико Ферми. Пишут, что перед первыми испытаниями ядерного оружия он сказал: «Отстаньте от меня с вашим раскаянием, это же такая красивая физика!». И именно Ферми рекомендовал президенту Трумену бросить атомные бомбы на японские города. Впрочем, если бы Муссолини в 30-е годы поддержал проект молодого Энрико, то первая бомба была бы фашистской. А промышленная мощь Германии позволила бы вооружить такими бомбами всю армию. Но в 1939 году Ферми выехал в Стокгольм для получения Нобелевской премии.  А там его жена Лаура, увидев в свежей газете, что в Италии по настоянию Гитлера начинают принимать антиеврейские законы пояснила ему, что ей, еврейке, в Италию возвращаться нельзя, а свою идею с реактором ему легче будет реализовать в богатой Америке.  И Ферми договорился с фашистским руководством, что он на полгода уезжает в США, где его лекций ждут в Колумбийском университете – и тем самым укрепит престиж Италии. Там Лаура поддерживала его в усилиях по организации создания атомного реактора.

Так бомба оказалась не у союзника Италии – Германии, ресурсов которой тогда вполне хватило бы на создание реактора, а у США, чем и была закончена Мировая война.

А потом я вспомнил недавний традиционный сбор нашего класса.  Неожиданно приехал Валерий. Он уже был директором крупного российского банка. Говорил, что стал настоящим москвичом. Живёт в центре русской культуры, о чём всегда мечтал. Имеет диплом доктора экономических наук. Собирается лететь в США на переговоры с ведущими американскими финансистами. Говорил он это со сдержанностью абсолютного чемпиона.

Летели долго. Сосед периодически просыпался, но беседы не получалось. Полёт проходил нормально. Обед был по расписанию. Ноги затекали, но поднимать немолодых людей было неудобно. Слева, за американцем сидел солидный мужчина. Он общался через проход со своей семьёй, занявшей три кресла в левом ряду. При регистрации они стояли перед нами с двумя тележками, полными багажа – моложавая жена-блондинка с модной стрижкой, стройный курчавый юноша и девочка-подросток. Его женщина что-то показывала дочери в иллюминатор. Приближалася материк, я протиснулся в проход и    уже выходя из туалета, пропустил вперёд ту самую блондинку, мать семейства с багажом.  Она повернулась лицом ко мне и воскликнула:

– Боже! Это ты?  Не узнал?

Это была Шура.

Взялись за руки, и будто перенеслись на 11 лет назад.

Мы сели на свободные места в хвосте. И Шура стала рассказывать.

В тот вечер она пропустила сообщение об аварии на станции – гуляли вечером по Одессе. О Чернобыльских делах узнали через день от Ивана. На переговорной Припять не давали. Оставила детей у Нины и поехала в Киев. Там дали связь с Олегом. Он жил в спецлагере, остался работать на станции. О многом он говорить не мог. Шура уехала к матери в Ирпень. Детей вскоре привезла Нина. Они с Иваном и Лилей получали в Киеве документы на ПМЖ и вскоре уехали в Израиль. С Олегом встретилась уже в Киеве. Она была с детьми на школьной линейке 1 сентября, когда ей сообщили, что Олега доставили в больницу. В эту же ночь утонула двоюродная сестра Олега, бывшая в круизе на корабле «Адмирал ».  Олег очень пережил это. Сильно переживал и своё увольнение со станции по здоровью. Ему дали группу инвалидности, а семье –деньги как переселенцам. Решили пока остаться жить в Ирпене. Игорь на отлично учился в школе, Оля пошла в садик. Олег ежегодно лежал на профилактике в Киеве. А когда узнал о гибели своего товарища в декабре 1988 года от землетрясения в Армении, то впал в депрессию. И даже ушёл с работы. Стал чаще лежать в больнице с разными внутренними болезнями. Всё анализировал причины катастрофы. Говорил, что нельзя было в эту ночь ставить на дежурство такой состав операторов. Знающие, опытные операторы даже в этой ситуации не допустили бы таких роковых ошибок.  С товарищами не связывался и Шуре запрещал – говорил, что хочет сначала выздороветь. Хорошо, что не забывал Рюрик. Его жена тяжело заболела, и он через год после Чернобыля остался вдовцом. Заставлял Олега бороться с болезнью. Доставал нужные лекарства и находил лучших врачей. И Олег приободрился и спокойно прожил ещё два года. Он умер вечером в день путча.

– Уже лёг спать, – рассказывала Шура, – потом вдруг резко открыл глаза и сказал мне: «Не горюй. Пришло новое время. А старое меня забирает…А всё-таки она меня ужалила» и чуть улыбнулся. Потом стал тяжело дышать и произнёс: «Выходи замуж за Рюрика. Он хороший человек и любит тебя. И Игоря, конечно. И нашу Олю будет любить». Так жалобно глянул на меня и навек замолк.

Я обнимал Шуру, и по нашим щекам текли общие слёзы.

Океан остался позади. Внизу под нами уже был прочный материк.  Шура немного успокоилась, и я спросил её:

– Так вы с ним летите?

– Да. Рюрик хорошо устроился в Америке. И нам помогал. Он вернул своё еврейское имя – Рувим.  Через год после кончины Олега предложил оформить наш брак. Я вначале отказалась. Но он очень настаивал. И вот теперь забирает нас к себе. Она слегка потянулась вперёд: кольцо Олега теперь было на левой руке, а на правой – большое новое.

– А ты знаешь, как там Нина? – спросил я.

– Да. Мы с ней на связи, – ответила Шура, – у неё уже кондитерская со своим производством. А Иван – в какой-то крутой, вроде оборонной, фирме тоже хорошо зарабатывает.  У них свой дом, две машины. А их дочку там зовут Лея. Она служит в армии. Стала чемпионкой по единоборствам. Готовится даже к Олимпийским играм. Мы с Ниной договорились встретиться, как только я в Америке устроюсь.

– А как дети ко всему этому отнеслись? – решился спросить я.

– Хорошо отнеслись, – чётко ответила Шура. – Рюрик уже устроил Игоря в прекрасный колледж. И сказал, что будет платить за всю его дальнейшую учёбу. А у Оли очень хорошая пластика и чувство ритма. Попробует себя в хореографической школе и конечно будет учиться всем нужным предметам. Рюрик всё обеспечит. Он теперь крутой американский бизнесмен. И старший сын у него в бизнесе – говорят, что он гениальный менеджер. А дочь Рюрика замужем за каким-то крупным строителем…

Рюрик-Рувим уже шёл по проходу и вертел головой, разыскивая жену. Шура чмокнула меня в щеку и сказав: «Даст Бог свидимся», выпорхнула навстречу мужу и, приобняв его, что-то энергично говорила.

А я думал, что Олег был прав – жестокая эпоха, погибая старается забрать с собой всех, кого достанет. И с такой кровью и страданиями.

Аэропорт О’Хара, названный в память о выдающемся асе Второй мировой войны, поражал своим величием и радовал удобством.  Я лишь успел помахать Шуре из очереди паспортного контроля. Рюрик тоже помахал мне вместе с Шурой.

У чемоданной карусели все они были сосредоточены на актуальном. Служащие аэропорта помогали семье разбирать и грузить на тележки их чемоданы. Среди шума я слышал, как Шура уже зовёт Рюрика Рувимом. А он обращается к сыну –Игаль.

Получив чемоданы, мы с коллегами поспешил искать выход на местные линии. Но успел заметить, как счастливая американская семья вместе со своим привезенным из Украины добром движется по галерее под стеклянным куполом, вдоль мачт с флагами всех стран. Мужчины что-то обсуждают, мать придерживает вещи, а дочурка идёт, подняв высоко над собой сложенные в замок руки…

Особо торопиться нам не стоило. Рейс задерживали из-за непогоды. Но вот на южной стороне неба проглянула синева, и мы расселись по местам в новом самолёте. В иллюминатор било солнце. Я прижмурился, и мне показалось, что горизонт распрямился, и появилась вертикаль, уходящая в небо. Она выглядела, как длиннющая стремянка, постепенно превращающаяся в луч. И он встречался с другим лучом, идущим сверху навстречу. Я очень старался, но опять никак не мог разглядеть того будущего, которое хранилось там, на самой вершине. Но я знал, что не буду оставлен, пока не выполню всего, что поручено мне…

…Случилось так, что в декабре 2000 года я выступал в Киеве на конференции молодых учёных. В ней участвовал и мой ученик Алексей. Их поселили в той же гостинице, в какой жил и я 26 лет назад, в тех же комнатах. Когда мы приехали туда Алексея уже ждали за накрытым столом его молодые коллеги-экологи: из Харькова, из Москвы, и из Риги. Меня усадили за стол, Алексей побежал искать ещё один стул. Я успел узнать, что москвич родом из Кривого Рога, а рижанин не только знает моего рижского коллегу Артура, но слушал лекции этого профессора-физика.

Алексей принёс табуретку, но я торопился на важное мероприятие и уступил ему его законное место. Надеюсь, моя секундная зависть осталось незамеченной.

… По дороге ко дворцу «Украина» я вспоминал свои прошедшие годы, своих товарищей и попутчиков. Сергей, который, надеюсь, передал моё письмо о Чернобыльской станции наверх, теперь живёт в особняке на испанском берегу Средиземноморья. А Валерий, получивший дипломы химико- технологического, военно-политического вузов и даже доктора экономических наук комфортно обосновался на израильском берегу этого тёплого моря…

Зал «Украины» был заполнен до отказа. Все пришли присутствовать на торжественном закрытии Чернобыльской АЭС. Мне, как депутату Верховной Рады, председателю профильного подкомитета дали место в ближних рядах. Мне действительно довелось заниматься подготовкой к закрытию. На большом экране шло видео из 3-го блока станции. Президент Украины Леонид Кучма сказал вдохновляющую, политически выверенную речь и приказал отключить питание всех элементов станции. Все аплодировали и, кажется, играли гимн.

А я думал о том, что через пару недель наступает третье тысячелетие. И о том, что со времени того скромного нашего застолья в киевской гостинице прошло 26 лет. А что будет с моими друзьями, моими близкими, со мной? Что будет с моей страной, со всеми нами через 26 лет­ – в 2026 году? Можно предполагать, но невозможно представить.

И я вспомнил строчки, пришедшие мне в голову в те чернобыльские дни:

Ума и знаний нам не занимать,
Но нелегко прозрение даётся:
Мы время начинаем понимать,
Когда его уже не остаётся…

Виктор Хазан