Ребекка ПАНИШ | Просто воспоминания

Просто воспоминания

ПАМЯТИ ПАПЫ ПОСВЯЩАЮ

Мой папа родился в галутной Бессарабии в праздник «Шмини Ацерет», что следует сразу за Симхат Тора, и в галуте празднуют два дня. Когда он репатриировался в 1995 году в Израиль, то шутил, что у него пропал здесь его личный день рождения.

…О папе мне писать очень трудно, у меня с ним очень долгие годы были весьма сложные отношения, потому что по характеру он был единоличник совершенно независимый, самоуверенный и чрезмерно гордый. И имел для этого все основания, — разнообразные знания его были безграничны, а память абсолютно феноменальна, поэтому с любым обычным простым гражданином ему часто было очень скучно. Я не обладаю и тысячной долей папиных талантов, но был и у меня характер точно такой же: независимый и самоуверенный. Папа сам писал в своей автобиографии о себе очень скупо и лаконично, хотя, когда он рассказывал какие-то эпизоды из своей жизни, мы все хохотали до упаду. Чувство юмора у него было превосходное…

«Я, Паниш Петр (по рождению Пиня) Львович, родился 6 октября 1928 года в Кишиневе, Молдавия. Годы войны находился в эвакуации в Казахстане, совместно со своими родителями: Паниш Леви Ихилевич, Паниш Песя-Матус-Мееровна. Первое: С 1 окт.1941 года по август1943 г. колхоз им. Чапаева, с. Макухино, Николаевского сельсовета, Сталинского р-на, Акмолинской обл. Казахской ССР. Второе: с Августа 1943 – по август 1944гг. с. ОРНЕК (колхоз или совхоз Амаительды, Сталинского р-на, Акмолинской обл. Третье: с Август 1944- по июль 1945г. гор. Щучинск, Кокчетавской обл. Казахской ССР. Там я окончил 1 курс Кокчетавского педучилища. Далее: С 1945 по 1995 год я жил в Молдавии. С 1995 года — гражданин Израиля».

Вернувшись в Кишинев, папа закончил в 1948 году статистический техникум и сразу поступил в Бельцкий учительский институт, где и познакомился с моей мамой, умудряясь одновременно преподавать русский язык в вечерней школе для взрослых. Я родилась, когда папа уже был в армии, на Кавказе, он очень быстро стал офицером и служил аналитиком. Умел читать исключительно быстро, по диагонали страницы и практически навсегда запоминал прочитанное. Потом они с мамой закончили и Кишиневский пединститут, но уже заочно, нас с сестрой по очереди воспитывали бабушки и няньки, а родители преподавали и в школах, и в техникумах, и в вузах. Папа читал лекции по истории и философии культуры и религии, писал книги по этносам народов, занимался историческим парко ведением в национальных заповедниках, парапсихологией йогов и давал уроки русского языка в молдавских школах.

Еврейского образа жизни папа принципиально не придерживался, хотя все прекрасно знал с самого детства, а потом перечитал тысячи других книг. К нему даже друзья иногда обращались — «мистер наоборот». У него был внутренний страх перед КГБ, перед «органами», которые его однажды арестовали в 17 лет за какой-то анекдот, и дедушка своим влиянием и связями освободил его. Он был уверен, что его телефон всегда прослушивается, и даже выйдя на пенсию, для выезда в Израиль папа боялся пойти в ОВИР или получить приглашение на свой домашний адрес, или даже получить у адвоката официальное разрешение для выезда дочери.

Дома у него была огромная прекрасная библиотека и собственная личная печать. Стеллажи занимали две стены и брать без разрешения эти книги было нельзя, многие из них были просто уникальны. Помню, однажды дома были гости. Сидели за столом. Людей было много, ели, пили, говорили. Папа всегда много говорил, шутил и рассказывал про политику, историю, войну, литературу. Кто-то сказал, что он неправ и ошибается. Папа сказал, что у него абсолютная память. Возник какой-то спор, и папа предложил любому гостю назвать одну любую книгу из всех на стеллажах, назвать любую страницу и любую строку из этой страницы. Кто-то что-то назвал, потом взял эту книгу и открыл на названной странице со смехом на лице. Папа закрыл глаза. Он стоял, молча, потом с закрытыми глазами одним пальцем вел по воздуху, как-бы по строчкам, а другой рукой загибал пальцы, как-бы считая порядок строчек, и начал говорить вслух с середины слова и далее по тексту наизусть. Пока гость, совершенно ошеломленный, не сказал: «Хватит!» Через короткое время все гости разошлись.

С этой библиотекой была целая история перед отъездом в Израиль. Я уже улетела к сыну в Израиль А папа продолжал жить в своей забитой книгами квартире со своей библиотекой, на которую можно было купить большой дом и несколько автомобилей. Ему уже удалили одну почку в Кишиневе, и врач сказал, что есть шанс выжить, но в Израиле. Тогда мама ему помогала собирать все бумаги, она бегала, платила, переводила, ставила визы, собирала вещи, паковала чемоданы. Вдруг встал вопрос о папиных книгах, — именно это багаж, смысл всей его жизни, а не пара стертых на коленках брюк. Целые стеллажи книг вывезти невозможно, да их вывезти из страны даже не разрешат. Папа решил их сжечь. Просто сжечь. В Ванной…

Даже не представляю, как маме удалось уговорить его подарить эти книги городской библиотеке, где он часами просиживал, читал там лекции, где его все знали и уважали. Мама договорилась с большой грузовой машиной, пришли ребята помогать, погрузили книги в машину и увезли в библиотеку. Пару чемоданов избранных, самых «необходимых» и редких книг, папа таки всунул в багаж и привез в Израиль вместе со своей пуховой периной и стиральной доской для стирки в тазу. Пуховая перина сразу же в тридцати пятиградусную жару была выброшена на мусорку, в арендованной квартире стояла автоматическая стиральная машина, поэтому новый таз со стиральной доской стоял на ней, как памятник бывшему СССР! В походах по книжным магазинам папа купил огромное количество новых книг по иудаизму и древней кнаанской истории, о которых даже мечтать не мог в союзе. Он сидел и писал в тетрадь, сидел до глубокой ночи, когда уже не было так жарко. Прямо во дворе под огромной раскидистой сосной стоял его стул и стол, освещаемый настольной лампой. Старый полный человек с огромной белой бородой сидел в одних широких легких штанах по колено, без майки, в сандалиях на босу ногу, и почти до утра во дворе писал свои книги, о которых думал всю жизнь и основу которых он помнил наизусть из своей старой библиотеки, что оставил в Молдове.

Надо сказать, что папа был левша по рождению и правша по воспитанию советской системы, запрещавшей быть не такими, как все. Это проявлялось только в письме. Ел, шил, стирал, варил, рубил дрова, — все делал левой рукой. Но писал правой рукой, корявым почерком слева направо, который только он один и мог разобрать. Деловые письма, лекции и статьи в газеты и журналы он писал печатными буквами или стучал на машинке. Однажды мы с сыном купили ему компьютер, который он быстро освоил, и начал печатать свои новые статьи и работы уже на компьютере. И он сидел ночами и перепечатывал, и дорабатывал свои статьи.

Папа уже лежал в больнице, в хостеле, он знал, что это его последнее место, он предупредил всех врачей ни в коем случае не подключать его к аппаратам для продления жизни и не колоть ему наркотики для нахождения в состоянии полудремы. И он так хотел умереть в свой день рождения на Симхат Тору! Я приходила к нему по несколько раз в день, привозила на тележке папки с его напечатанными работами, он на память диктовал мне, что исправить, какую фразу где заменить, что оставить в оригинале окончательно, а что оставить в копиях. На Симхат Тору он отказался от еды, лежал, закрыв глаза. Тут черт меня дернул сообщить, что в такой праздник умирают лишь праведники, а он был большой баламут, и если он точно хочет умереть в свой день рождения, как праведник, то надо до следующего года и следующего дня рождения постараться жить по Торе и соблюдать хотя бы Субботу. Он очень разочаровался, что не умер в свой день рождения в Симхат Тору, его посадили в кровати, и он даже поел. Я приносила ему книги уже из моей библиотеки о Мироздании, о Каббале, о психогенетике, о существовании Творца, как Высшей Силы, с точки зрения современной науки, обосновывая и подтверждая веру в «Нечто Абсолютное» чистой физикой и наукой. Папа запоем читал обо всем том, что он давно знал из своих книг, но никогда никому такую «чушь» не пытался рассказать. Он умер ровно через месяц.

«ХАНУКАЛЬНЫЕ ПОНЧИКИ»

Значительную часть своих детских лет я проводила у моих бабушек, потому что родителей-учителей советское министерство образования направляло одновременно в разные города или села «по необходимости», часто разделяя их. Мы с сестрой поочередно меняли бабушек, переезжая из Кишинева в Сороки и обратно. В Сороках жили бабушка Эня с мужем и прабабушка Брана, — простые работящие высокие и сильные женщины, у них был дом, сад, огород, собака Рекс, соседи молдаване и евреи, и знакомые – весь провинциальный городок! Я помню, что там меня не кормили с ложечки, набегавшись с детворой, я с аппетитом ела всё подряд, когда вся семья садилась обедать. Но и в перерывах «между» едой в мелких перекусах не отказывали, в буфете всегда стояло что-нибудь печеное. В Кишиневе жили дедушка и бабушка, папины родители. Дедушка Лейвик работал учителем, был известен всему городу, а бабушка Песя его ждала дома и ежедневно варила обед. Обычно я сидела на балконе четвертого этажа и смотрела во двор, как играют дети. Утром бабушка меня кормила кашей практически силой, а за обедом бабушка меня кормила бульоном, буквально в рот ложкой. Я плевалась, прости, Господи! После обязательного дневного сна для всех меня красиво наряжали, и мы втроём шли делать «моцион» туда-сюда, а дедушку приветствовали все идущие навстречу, а он их тоже приветствовал, чуточку снимая шляпу. Папа иногда приезжал к родителям в гости. Однажды зимой, в декабре, бабушка жарила в масле творожные пончики в большом казане, огромной шумовкой вынимала их и складывала в большую эмалированную кастрюлю с крышкой. Я сидела на кухне, как кот у валерьянки, чудный запах ванили и корицы разносился на весь дом и двор. Считать я уже умела до «очень много»! Потом бабушка очень щедро посыпала пончики сахарной пудрой, всю кастрюлю под крышкой пару раз встряхнула, укрыла её теплым покрывалом и спрятала в нижний шкаф буфета. «А ГИТЕ ЗАХ» трогать было нельзя, пока не придет дедушка и не приедет папа. Папа еще в коридоре унюхал запах ванили и громко вскрикнул, что «ура! Есть агите зах!». Потом дедушка и папа зажгли свечку, «на всякий случай, если вдруг будет короткое замыкание», и только потом бабушка разрешила попробовать эти замечательные пончики. Прошло сорок лет. И в моей семье было всякое- разное и тоже по-своему счастливо-несчастливо. Много лет я с отцом практически не общалась, нужное в те годы «разрешение на репатриацию» он мне не дал. А когда после трех лет ожидания я просто купила билет и прилетела с одним чемоданом из Бухареста в Израиль к своему сыну и сняла тут квартиру в Яффо, так случилось, что мой отец после сложной операции через полгода приехал ко мне. И мы жили дружно, но как компаньоны, почти молча, имели свои полки в холодильнике, свой отдельный режим еды, свои программы телевидения. Когда я приходила вечером с работы, папа почти не выходил из своей комнаты. Мой сын учился в ешиве и вот-вот должен был приехать, а я перед первой моей израильской Ханукой совсем забыла купить картошки, чтобы приготовить жареные в масле «латкес». Зато у меня оставалась целая пачка творога, и я сделала маленькие творожные пончики с ванилью и корицей. Накануне я купила две Ханукии, большую мне и маленькую для сына. Мы зажгли первую свечу, и я позвала отца ужинать. Он вышел из своей комнаты, вдохнул пряный запах ванили, воскликнул: «Агите зах!» и вдруг заплакал. Впервые в своей жизни тогда я видела эти его слёзы. Зато потом само собой получилось, что мы из компаньонов снова стали одной семьёй…

РАССКАЗ ПРО КОШКУ, или О ПЕРВОПЛОЩЕНИИ ДУШИ

Появилась снова и у моей двери обшарпанная кошка. На вид старая и, наверное, многими битая. Очень-очень похожая на папину давнюю любимицу, но та была рыжая и синеглазая, а эта с нормальными кошачьими зелеными глазами. Сидит тихо, молчит, не мяучит. Не уходит. Я не любитель кошек, закрываю дверь и иду к себе в квартиру. Через пару часов смотрю, — сидит под дверью».

… На днях в нашем дворе впервые появилась какая-то чужая кошка, молодая, очень красивая, и чрезвычайно нахальная. Сидит и спит прямо на коврике под дверьми на первом этаже, может залезть в кресло под деревом и заснуть под накидкой на кресло. Сама залезает на подоконники второго этажа, лапами трогает окна, — а вдруг открыто? — так она влезла в квартиру моего нового соседа и устроила там полный бардак. Пожилой одинокий сосед на пару минут пришел с работы, закрыл окно на кухне, и ушел по делам. Вечером был крик на весь двор, оказывается, эта кошка не нашла обратный выход в окно, прыгала там внутри квартиры, нагадила, где хотела, съела все из открытой сковородки и устроилась спать прямо на теплом мраморном столе кухни. Бедный сосед вообще не понял, что она там делает и как туда попала? Он её хорошо побил шваброй и выгнал вон. И что? Кошка вернулась и скребла лапой в дверь, долго скребла, пока он её не впустил и не дал ей что-то поесть. Говорит, что вдруг жалко стало, как- будто, это его очень давняя знакомая. Одни жильцы моего дома стали говорить этому новому соседу, чтобы он не очень приручал чужих котов, иначе потом от них житья не будет. И тут другой мой сосед с первого этажа, который жил с моим папой дверь в дверь, напомнил остальным соседям старую смешную историю про знаменитую кошку моего папы, но которая известна не только всему нашему дому, но и в Бат-Ямской мэрии.

Папа жил отдельно, но рядом со мной. Однажды к нему под дверь приполз какой-то ободранный и вшивый котенок, и я крайне удивилась, что папа подобрал его, а не отшвырнул в дальний угол. Папа сказал, что кошечка очень похожа на его погибшую любимую внучку Олечку, тоже синеглазая и золотоволосая. Он ее лечил от блох, водил к ветеринару, кормил с одноразовых ложечек и поил из бутылочек с сосками. Он с ней разговаривал, и это не старческое слабоумие, — и кошечка понимала и как-то отвечала ему. Даже спала крошка-кошечка в его ногах или даже прямо на голове. Короче, выросла она в большую жирную и очень ленивую рыжую кошку, но были у нее такие непропорционально огромные синие грустные глаза, что её можно было снимать в мультиках для того, чтобы разжалобить даже бандитов.

Однажды во двор забрела чья-то собака, и у этой кошки вдруг проснулся её спящий инстинкт: она вскочила на большой кедр, растущий в паре метров от стенки моего дома и раскинувший свои огромные ветки на часть двора и над крышей. С ветки кедра она спрыгнула на крышу и испугалась от собственной смелости. Всю ночь я не спала: надо мной мяукала, визжала, пищала, кричала и орала как резанная эта кошка. Она не могла слезть. Не умела. Никогда в ее кошачьей жизни раньше этого не делала, не слезала с дерева. Утром я ушла на работу, а когда вернулась, застала ту же картину: мяукающую кошку, ходящую по краю крыши в полуметре от огромного дерева.

Мой папа сварил сосиски, привязал кастрюлю к палке от швабры и тянул эту кастрюлю своей кошечке с моего крыльца на втором этаже, чтобы она хоть как-нибудь поела, — но никак не доставал до крыши. Соседи-израильтяне стояли рядом, хором звали кошку и давали папе советы, как её легче снять. Папа уже был на грани инфаркта от этих бестолковых советов, пока не начал им кричать по-русски, чтобы они замолчали и не мешали ему, ведь «кошка не понимает на иврите!!!» Короче, прошла еще одна бессонная ночь, утром я ушла, а к обеду соседи пожалели просто плачущего моего папу и вызвали бригаду из мэрии, которые как-то легко сняли эту кошку с крыши и отдали её папе. Целую неделю и кошка, и папа приходили в себя. Через неделю все повторилось буквально точь-в-точь: та же собака, то же дерево и та же крыша, на которой та же кошка орала две ночи подряд, пока её снова не сняли вызванные из мэрии специалисты. На этот раз они оставили бедному папе письмо, в котором сообщали, что не дай Бог, следующий раз он заплатит штраф в несколько тысяч шекелей. Несколько дней папа даже боялся выходить из дома за покупками, чтобы кошка не выскочила во двор. Потом мы с ним серьезно поговорили, он достал свою командировочную сумку, положил в нее несколько коробок с кошачьей едой, сверху кошку, закрыл сумку и уехал в Яффо, где мы раньше жили у Парка Давидов. Там жила на первом этаже милая бабушка, которая кормила около сотни кошек со всего района. Он оставил там свою кошку и еду возле нее, и еще сторожил пару часов, чтобы другие кошки не обидели его нежную синеглазку, потом приехал домой и всю ночь не спал, волновался, как там без него выживает в своей естественной среде его любимица? Несколько дней подряд папа на автобусе ехал в Яффо к своей кошке, она сразу прибегала к его ноге, ласкалась. Однажды она не прибежала, а крутилась со всеми котами округи. Больше папа к ней не ехал.»

Всегда приятно вспомнить детство, родителей, свою малую родину, город Сороки у Днестра. Ничего нового не добавилось. Просто воспоминания.

Папа Паниш Петр Львович. Таким усатым его помнят многие сорочане.

Сегодня Сорокская крепость отреставрирована, имеет другой вид, к ней идут туристы потоком. Когда-то она выглядела иначе, очень много лет назад мой папа вел там экскурсии для интуристов. Дело в том, что в Сороки привозили интуристов как бы инкогнито, в автобусах. Чтобы сорочане их не видели, не смотрели на их модную одежду, не меняли сигареты на водку или матрешек, не болтали и не спрашивали. А для туристических фирм там, в Сороках было очень много исторических и этнографических мест для показа интуристам. Например, мой папа прекрасно разбирался в парковой культуре, поэтому водил экскурсии и по уникальным паркам и заповедникам, был еще и специалистом цыгановедом. Он был знаком со многими и даже дружил с цыганскими баронами, привозил в цыганский табор интуристов. Им часто показывали красивую ручную ковку металла и разные работы с железом, лошадьми, зажигательные танцы и песни, цыганскую магию и гипноз,- а не только гадание по руке или на картах. Но на эту Сорокскую крепость однажды привезли делегацию из Кубы, конечно, в сопровождении переводчика, — он же и офицер КГБ. Папины лекции были уникальны, многие специально приезжали, чтобы только его послушать. Ему никто никогда не мог указывать, как вести лекции и экскурсии, а тут этот, «из органов», указывает папе, что именно нужно говорить о дружбе между странами. Папа немного психанул, но вида не подал, а начал свою лекцию так: «Когда на вершине этой крепости встретились Фидель Кастро и Леонид Ильич Брежнев… Вы не волнуйтесь, господа, переводчик сам знает, что нужно переводить.»… и далее продолжал свою историческую лекцию…

Ребекка Паниш