«Новый Континент» Американский литературно-художественный альманах на русском языке
Роман-притча «ЗАСТЕНЧИВАЯ МИМОЗА»
Две первые главы
1
– Если бы счастье раздавали, как еду, у тебя были бы вечно голодные глаза! – твердил паук Федька, спускаясь с потолка по мерцающей ниточке паутины. – Если бы счастье дозировали, как витамины, у тебя был бы жуткий авитаминоз. По всем канонам распределения на тебе обычно заканчивается всё: и то, чего много, и то, чего мало… И даже то, чего вообще никому не надо!
– Где ты нахватался этого занудства?! Отстань от Софочки! Нечего строить из себя Вову Перетрухиса! – проворчал кот Барбарис и прихлопнул паука черной лапой.
Прав Федька или не прав? До того, как стать толстой до невозможности, я была тощей до прозрачности.
– Три макаронины и половина сосиски в день – это еда?! Это будущая гастроэнтерология! – у мамы-педиатра не хватало нервов.
– Где взять ценные вещества для роста? – у папы-архитектора не хватало слов.
– Она не доживет до своей свадьбы! – у братика Славика не хватало терпения стать дядей своих будущих племянников.
– Подобные трагедии будут существовать до тех пор, пока человечество не достигнет иной ступени своего духовного развития… И не осознает истинную ценность своего предназначения в кратковременной земной жизни! – у сантехника Вовы Перетрухиса имелись универсальные ответы на любые вечные вопросы, но даже его философские мозги не смогли осветить темные углы проблемы «Как накормить трехлетнего ребенка». Невесть каким боком примкнув к потомкам древних греков, Вова строил из себя великого мыслителя. Витиеватые Вовины речи хранили беспробудный подтекст и нуждались в дешифровке, но кто станет морочить голову, расхлебывая древнегреческие майсы?
Актуальную, как настенный коврик, головную боль угомонила бабушка Ада, которая не признавала слов «нет», «не хочу» и «не буду». Все сложности разруливались ею по-адски просто, без церемоний.
– Софеле! Тебе пора кушать!
– Не-а.
– Софеле! Тебе пора…
– Не-а.
– Софеле! Когда взрослые говорят, дети слушают и не перебивают! – раздается огонь по батареям. – Тебе пора кушать! Какого черта я толкусь на кухне в эту жару?! Пер-рестань рыдать. Подойди к зеркалу. Посмотри на себя моими глазами. Мне стыдно, что ты такая худая! Софеле, пер-рестань рыдать! У меня не внучка, а плакучая мимоза! Софеле, пер-рестань рыдать! Мой руки. Садись за стол! Не хочешь? Ну… Как хочешь!
Бабушка куда-то испаряется. А за дверью…
Кто-то грохочет! Ногами в сердитых ботинках топочет! Палкой по полу стучит!
И грозно-прегрозно басит:
– Я – Бабайка, непослушных деток забирай-ка!
Бабаек-забираек… не бывает? Сдаюсь! Настоящая Бабайка! В папиной плащ-палатке, маминой фетровой шляпе с широченными полями и маске Бабы Яги.
– Я лучше знаю, чего ты хочешь! Ты хочешь кушать, чтобы вырасти большой и сильной! Если будешь слабой, как же ты поборешься за мир во всем мире?! Для этого нужны силы! Твоя мама плохо кушала, не мазала хлеб паштетом, не выросла большой и не смогла бороться за мир. В результате… Что же там в результате… А вот что! В Африке дети голодают! До сих пор! Софеле, пер-рестань страдать над куриным бульоном! Он застынет в заливное! Ну-ка, шире рот! Шире! Чух-чух-чух… Чух-чух-чух… Летит-летит самолетик! Холера его знает, чего он летит и куда он летит, когда у меня так сильно пекут ноги… Софеле, шире рот! Не отклоняйся от маршрута!
***
Теперь понятно, почему моя мама выросла дюймовочкой метр сорок восемь в прыжке. Туфли тридцать пятого размера, сумочка для равновесия, чтобы не унесло ветром… И непременная шляпка для солидности-высотности. Конечно же, мама плохо кушала и не слушалась бабушку. Поэтому маму бросил первый муж, оставив на память Славика – мамину гордость и кладезь неописуемых достоинств.
Славик был старше меня всего на пять лет, а его мозговые извилины уже захлебывались в избытке гениальности. Перечитав от корки до корки всю детскую и взрослую Лениниану, октябренок Горячёв написал письмо вечно живому дедушке Ленину. К письму прилагался премиленький макетик шалашика с ма-асеньким Ильичом. Корпящий над очередной нетленкой масенький вождь макал масенькое перышко в масенькую чернильничку.
Видимо, заботливо упакованное мини-великолепие дошло до адресата. Иначе оно не перекочевало бы в краеведческий музей. В раздел «Советские дети – любимому Ильичу». Жутко вдохновившись, Славичек замахнулся на скульптурную композицию «Володя Ульянов играет на рояле».
Поскольку вечно живой давным-давно не пребывал в юном возрасте и был несусветно занят своими вечно живыми делами, которые жили и побеждали, Славик ваял Володю Ульянова с Вовы Перетрухиса. Вы ж понимаете… Без гонорара Перетрухис не работал, но заради такого дела внес лепту в образ, и если бы творение называлось «Потомок древних греков настраивает рояль в Доме культуры», все утряслось бы с максимальной деликатностью. Скульптурка-то величалась «Володя Ульянов играет на рояле»!
– Он таки тоже Вова, но не того улова! – сказала бабушка Ада и отправила Перетрухиса достигать апогея духовного развития.
– Подобные трагедии будут существовать до тех пор, пока человечество не осознает истинную ценность своего предназначения! – обиженный Перетрухис отправился, куда послали.
– Кто будет позировать? – расстроился Славик. – Это же серьезное произведение!
Творческая активность Славика сбивала с ног. К тому времени мой старший брат уже не был октябренком. Он был пионером. И не простым, а председателем совета отряда.
Позировать согласилась мадам Верещагина – морально устойчивая, педантично ответственная, политически подкованная и виртуозно владеющая клавишными. Это здорово помогло развить типаж.
Славик шикарно наладил фигуру… А лицо? Мадам Верещагина – популярная в городе личность. Не такого масштаба, как Володя Ульянов… И все же достаточно известная, чтобы сообразить, КТО играет на рояле.
Для точности воплощения Славику пришлось пожертвовать октябрятской звездочкой. Ангелоподобный лик, освобожденный из звездного плена, был прикреплен к гипсовому туловищу. После этого хирургического вмешательства в юном Ильиче никто бы не признал мадам Верещагину.
Сработало – лучше не бывает. Володя Ульянов так достоверно музицировал, что искры возгорались в пламя. Игрушечный рояль выглядел живее того, кто на нем играл. Произведение выставили в фойе Дома пионеров. Восхищенная публика уже включила аплодисменты… И тут принесло товарища Бурдейного. Того самого, у которого должность – бдить-как-бы-чего-не-вышло.
По долгу своей бдительной службы товарищ Бурдейный всегда появлялся в нужном месте, в нужное время – на предмет ознакомления с чистотой рядов, чистотой помыслов, чистотой произведений искусства и много-чего-другого, обязанного быть кристально-чистым. Будучи жутким перестраховщиком, боялся собственной тени, хотя страх нагонять умел.
– Мальчик, не занимайся ерундой. Ты не имеешь права портить октябрятскую рыггаллию. Кто тебе разрешил калечить вождя мирового пролетариата?! Надо тысячу раз думать, прежде чем прикасаться к святыне! – проскрипел товарищ Бурдейный.
– Вы хотите сказать, что Володя Ульянов – ерунда? – не скрывая здорового пионерского любопытства, осведомился Славик. – Вы хотите сказать, что Володя Ульянов – калека? Надо тысячу раз думать, прежде чем клеветать на идеалы Страны Советов! Лично меня ваши речи коробят!
– Вы неправильно поняли! – мысленно посылая Славика к маме, товарищ Бурдейный действовал по команде «Рота, подъем!» – Вы неправильно поняли! «Володя Ульянов играет на рояле» – это же… лучшая работа! Это же… востребованная тема! Это крупнейшая удача – в столь юном возрасте найти свою нишу в искусстве! Поздравляю! Ваш талант обречен на успех!
Наезжать на бешеный тематический потенциал Славика – неразумно. Для того, чтобы где-нибудь-чего-нибудь добиться, кроме таланта, требовалось авторитетное колено, способное вытолкнуть на поверхность. Славик не парился по мелочам: у него было самое престижное – ленинское.
Разбитый всмятку товарищ Бурдейный отреагировал первым местом, грамотой, заметкой в газете и радиопередачей «У детишек Ильича жизнь, как солнце, горяча». Став городской достопримечательностью, Славик вошел в обойму советского изобразительного искусства и выходить оттуда не собирался.
***
Чтобы вырасти большой, умной и красивой, как Славик, надо хорошо кушать за маму, за папу, за дедушку Ленина и пить рыбий жир – источник радости каждого советского ребенка. Удирая от «рыбижира», я мчалась навстречу рахиту, – попутно сшибая локти, коленки, напольные вазы, настольные часы, настенные градусники, накомодных слоников и прикроватные тумбочки.
Напольные вазы склеивались. Настольные часы ремонтировались. Настенные градусники вешались на недосягаемую высоту. Из семи накомодных слоников уцелело трое. Сбитые коленки заливались «бриллиантовой зеленью» и обмахивались газеткой, чтобы меньше саднило.
– Ну и ураган! Не Софочка, а катастрофочка! Руки-ноги – ерунда. До свадьбы заживут. Главное – не сломать шею, чтобы направлять голову в сторону правильных действий. Лично я торжественно обещаю на твоей свадьбе выпить до дна целый стакан рыбьего жира! – папа не боялся джинна-рыбижира, но легко давать клятвы в уверенности, что выполнять не придется.
Какая свадьба? Природа исчерпала ресурсы, отдохнув на моей внешности. Все лучшее досталось Славику. Чтобы дотянуться до идеального старшего брата, чего только не совершишь! Я очень-очень старалась. Возлюбив рыбий жир пылкою любовью, потребляла его в промышленных количествах – наряду с бабушкиными пундыками, которые вкладывались в мой клювик с педантичной регулярностью. Сопротивление бесполезно! Растущий организм должен питаться бесперебойно. Не дай Бог, у ребенка во рту будет скучная пустота!
– Что значит, не хочешь кушать? – выражала недовольство бабуся Адуся. – Что значит, некуда? Дети не хотят с тобой играть, потому что ты толстая? Лишь бы не худая! Голодный ребенок – больной ребенок, а хорошо упитанный – наглядный пример достатка в доме! Сытое смирное дитя не делает проблем и не станет разбойником с большой дороги… Ты ку-уда норовишь дернуть?!
Крадучись на цыпочках, сытое смирное дитя норовило в шифоньер – схорониться от принудительного кормления, но бабушкин напор… Это же непобедимая энергия взрывных процессов!
– А ну-ка, за стол! Ша-г-г-гом мар-рш-ш! Хочешь заболеть?! Вот обменяю тебя на ребенка из голодной Африки, он придет и все съест! Ничего тебе не оставит! – подавляя голодный бунт, угрожала адская бабушка. – Завтра ничего готовить не буду! Так, чуть-чуть. Курочку в духовке запеку. Блинчики сделаю, пирожки с яблоками… В советской стране дети не голодают! Если в советской стране будут голодать еврейские дети в твоем лице, твоего папу осудят по партийной линии. Ты хочешь, чтобы папу судили по партийной линии?
Бабуся Адуся не принимала пустое за сложное, поэтому проблема голодающей Софочки Беленькой волновала весь дом, всю улицу и даже – страшно подумать – партийную линию.
Я вошла во вкус питательного процесса и уписывала за обе щеки. Что давали, то и ела. За себя и за детей голодающей Африки. От всех этих пундыков-мундыков меня капитально разнесло ввысь и вширь. Полновесное счастье – Софочку мог поднять только папа! Если сравнивать маму с аквариумной рыбкой, я тянула на рыбенка-китенка. Славик успешно выполнял функции китобойной флотилии, втихаря обзываясь «Софа-жиропа». Все имели массу приятных ощущений, каждый – своих.
– Глазам не верю! Этот пухленький бутузик – Софочка?! Была синяя, как пуп! – восторгался папа и придвигал бутузику гоголь-моголь, заряженный убойной дозой калорий. – Ну-ка, покажи, как ты хорошо кушаешь!
Совершенству нет предела. Отчего ж не показать, если просят? Когда взрослые говорят, дети не перебивают. Как только вот эта стрелка доходит до вот этой цифры, дети съедают первое. Бегом! А если во-он та стрелка приближается до во-он той цифры, дети съедают второе. Бегом-бегом! Детям положено слушаться, мазать хлеб паштетом, не огорчать партийную линию и копить силы на мир во всем мире. Бегом-бегом-бегом! От гоголя-моголя с хорошим куском шоколадного масла у девочек такие шикарные щечки – ушек не видно!
– Знаешь, как было в старину? – делилась опытом соседка баба Саня Панасюк, подпольная кличка – Санчо Панса. – Когда цари хотели жениться, они смотрели, как невесты кушают. Та, что ела лучше всех, становилась царицей. Худые считались больными! Их замуж не брали, а тебя, Софийка, возьмут. Вершина женского счастья – выйти замуж. Цари – тоже люди! Им нормальных жен охота! Не дохлых. Привлекательная женщина должна быть крупной, заметной, а те, кто болтают про разжирение и шепчут, что по мне плачет мясокомбинат… Они просто сдыхают от зависти, что я эллигантная и пупомрачительная… И ты, Софийка, такой будешь!
Угу. Строением фигуры баба Саня смахивала на ромб с закругленными углами, не успевший стать овалом. Куда уж элегантнее и умопомрачительнее? Конечно же, мясокомбинат дико рыдал по бабы-саниной безразмерной красоте и мог досрочно помереть. Совместно с бабы-саниными завистниками!
***
Соседей было много. Все, как родные. Вся Первомайская улица считала своим долгом подкормить ребенка. Общими усилиями преобразили тоненькую девочку-веточку в кругленького колобочка по прозванию Софа ТолстАя.
У меня было детство, тяжеловесное в буквальном смысле слова: неповоротливая толстая тетечка играла в прятки, прыгала в классики, лепила песочные башенки, пищала от страха, взлетая на качелях… И очень-преочень стеснялась своих крупных габаритов. Не девочка, а застенчивая мимоза-неудачница – заложница ерунды, которая в детстве кажется непреодолимой катастрофой.
Чрезмерным усердием можно довести до абсурда любое дело! То «ешь», то «не ешь», то «расти большая-пребольшая», то «ого-го, вымахала нивроку»… Был бы у меня говорящий попугай, сказал бы: «Какой ужас!»
В утешение Славик придумал сказку.
– Жила-была девочка. Круглая-прекруглая. Глупая-преглупая. Вредная-превредная. Пошла она в лес. Ходила-бродила и заблудилась. Тут пришли волки. Клац-клац – и сожрали ее!
– Почему такой грустный конец? – печалилась я.
– Какое начало, такой и конец! – хладнокровно утешал братец.
2
Кроме приличного веса первоклассница Софочка имела приличный рост и неважное зрение. Сидя за последней партой, считала, что размытые очертания естественны для всех, отдаленные предметы – всегда в легкой дымке, а несущественные мелочи – некое цветовое пятно, вещающее голосом учительницы Альбины Богдановны Закарлюки.
Окутанная туманным палантином классная доска упорно скрывала от меня очертания букв и цифр. Она выглядела таинственнее секрета, из чего делают «Молочную» вареную колбасу. Пробиваясь к науке, приходилось заглядывать в тетрадь Снежаны Пяткиной, но соседка по парте отодвигала добытую порцию знаний как можно дальше. Тайна Классной Доски старательно оберегалась от посягательств.
Обратиться к учительнице язык не поворачивался. Я прилежно рисовала завитушки, пока не стала отставать в учебе. Оказывается, молчание – не всегда золото. Особенно во время чтения на скорость, когда в голове жужжит наз-з-зойливая мысль: «Как бы прозвали Альбину Богдановну, будь у нее другое отчество… Альби-Серг? Альби-Ник? Альби-Фед? Альби-Влад?»
Великая педагогиня вызвала маму и произнесла педагогическую речь:
– Ученица Беленькая – сплошное недоразумение! Пассивна! Не успевает по школьной программе! Сидит на уроках с отсутствующим видом! Руку не поднимает! Забыла дома повязку дежурной! Греет задницей парту и рисует, как пустоголовый пень! Я почти не слышу ее голоса! Молчит, как рыба! А вы… Вы как-то неестественно помалкиваете, а еще докторша! Куда это годится? Так можно отстать от жизни, а отстающих в коммунизм не берут! Буду ставить вопрос о переводе вашей дочери в спецшколу! Если хотите, чтобы я занималась индивидуально, пусть придет отец! И вообще… У нас – конкурс на лучшую стенгазету. Ваш папа, кажется, архитектор? Должен уметь рисовать! Он в командировке? В министерстве строительства? А как же стенгазета? Ни одна командировка не может быть важнее стенгазеты! Почему отец не участвует в учебном процессе?! Без отца в школу не приходить!
Назавтра в очереди за майонезом бабуся Адуся без реверансов, на чистом змеином языке прошипела Альби-Богу:
– Где это видано, чтобы учителя с детей шкуру сдирали, а на пап облизывались?! Что за вымогательский подход?! Какая спецшкола?! Я вам такую спецшколу устрою… Пришью статью «Использование служебного положения в личных целях». Вас на пушечный выстрел к ученикам не допустят!
Оскорбленная в лучших чувствах, Альби-Бог обрела на руки положенные десять баночек майонеза и царственно удалилась, не проронив ни слова.
***
За неуспеваемость меня дома не бранили. Ну, не успевает ребенок. Ну, не соответствует ожиданиям. Ну, что поделать, не очень умный, не очень способный к наукам, но все равно любимый. Хоть и неудачный вариант, если сравнивать с несравненным Славиком.
Уверовав в свою бестолковость, безголовость и умственную неуклюжесть, я боялась бегать на переменках, чтобы Альби-Бог не написала в дневнике: «Софа бегает и потеет! Вы как хотите, а я не разрешаю!»
Санкций на икотку тоже не давалось, а она возьми, да напади. Мало ли чего бывает? Икнув по неосторожности, я обогатила свой дневник экзотическим замечанием «Софа на уроке каркала».
У Севки Каценко были записи не лучше: «На уроке труда ползал под партами и кусал всех за ноги. В столовой бросался блинами. Своими и чужими». Чем бы дитя ни тешилось: кусался Севка от скуки, а блинами швырялся не потому, что пугал или есть не хотел. Он ими жонглировал, как циркач – тарелками. Тренировался. Правда, неизвестно, куда и непонятно, зачем. Таких, как Севка, в цирк не берут. В зоопарк – могут, но разве с Севкой в одном загоне уживешься?
Угомонить живого, как ртуть, Севку не могла даже старшая пионервожатая Наташа – непререкаемый авторитет по части дисциплинарных взысканий. Хладнокровное Наташино обещание не принимать октябрят в пионеры, а пионеров – в комсомольцы усмиряло всех нарушителей. Страшнее этой кары был только вояж в кабинет директора, но кого Севка боялся?
– Мой папахен – главврач психбольницы! – ерничал Каценко, умело нажимая на кнопку подтекста. – В дурдом загреметь – не вопрос. Мало ли что в жизни случится? Подумайте о своем будущем: свои люди везде нужны, а в психушке – так вааще!
Севка с высокой горы чихал на авторитеты: учиться и безобразничать – приятнее, чем просто учиться. То, что простым смертным не удавалось осилить за сорок пять минут, Севка постигал за пять. Пока весь класс в поте лица добывал знания, Каценко маялся. Выпуская пары неуемной энергии, просился в туалет по малым делам – и давай вершить большие. А иначе кто вскарабкается на высоченный дуб, растущий прямо под окнами актового зала? Когда идет учительская пятиминутка, самое время погрызть желудей, пошвырять их в окно, покорчить рожицы, поприветствовать собравшихся, а поскольку ветки – не ствол, можно и свалиться. В обнимку с веткой. При этом не убиться, не разбиться и не получить ни единой царапины.
От счастья за Севкину целостность-сохранность вся «пятиминутка» облегченно вздохнула и написала в дневнике падшего ангела: «Сева упал с дуба». Каценко невинно таращил глаза, что означало: ждите дальнейших сюрпризов. Чем невиннее таращился Севка, тем больше хотелось ему верить. Такие правдивые глаза бывают у самых примерных мальчиков, а не у последних сволочей, которых стращать бесполезно.
Услаждая адреналином свою беспокойную душу, «падший ангел» мотал и утрамбовывал нервы – будь здоров. На этот счет существовали приметы. Ежели Севка, смастерив честный-пречестный взор, косит правым глазом на кончик носа, значит, уже что-то натворил. Косит левым глазом в сторону уха – подумывает, чего натворить. Остановить задуманное – невозможно.
– Ка-ац-ценко, холера тебе в бок, иди сюда! – увещевала Фрося Иванна, главная по чистоте и порядку. – Ты зачем дрожджи в туалетную дырку бросил? Бригада сантехников… и сам Перетрухис лично… с тобой церемонились, а я не буду! Возьму и отведу в тюрьму!
– Ну и что? – невозмутимо парировал Севка. –Там ничего страшного нет. Я был в каталажке. С папахеном! Он тамошнего психа лечил, а псих тот совсем не дурак оказался. Он мне про книжку хорошую рассказал. «Иудейская война» Фейхтвангера, слыхали про такую?
– Я антисоветской пропагандой не занимаюсь и тебе не советую! – чувствуя себя при деле, Фрося Иванна выразительно облокотилась о швабру, но из Севки уже вышел демон.
– Вы что-то имеете против мирового исторического романа? Кстати, как ваша фамилия? Жемчужная? Уверены, что не Перельман? Точно уверены? Почему вы так побледнели, Фрося Ивановна – потенциальная Эсфирь Израилевна? Волнуетесь? Не волнуйтесь. Я вот даже не уверен, что в каждом Каценко не сидит хорошо замаскированный Кац. Если как следует покопаться, в любом из нас найдется много любопытного, вам не кажется? – Севкины детские шалости странным образом сочетались со взрослыми рассуждениями.
– Ка-ац-ценко… Швабра тебе в глотку, катись отсюда!
Не готовая к такому стрессу, «Эсфирь Израилевна» отложила принципы до лучших времен и была согласна на все, кроме «иудейских войн». Альбина Богдановна, подмасленная чем-то, известным только ей и Севкиным родителям, тоже проявляла незаурядное терпение. А директор школы?
– Я с родственниками психиатров ссориться не собираюсь. При нашей сложной профессии никто ни от чего не застрахован! – директор изображал человека, по макушку занятого текучкой. – Мальчик, конечно, нестандартный, но все-таки находится под профессиональным надзором родителя. Немножко порезвится, перерастет – остепенится!
Севка резвился. Кому пришло бы в голову выцарапать букву «р» (из нужного места – в нужном слове) и показать результат всем-всем-всем?! Севкиными стараниями альби-божное «Софа на уроке каркала» превратилось в «Софа на уроке какала». Все ржали до икотки. Севка косил правым глазом на кончик носа. У застенчивой мимозы была трагедия мирового масштаба!
«Подобные трагедии, с моей точки зрения, к великому прискорбию, будут существовать в человеческом обществе до тех пор, пока человечество не достигнет иной ступени своего духовного развития – и не осознает истинную ценность своего предназначения в кратковременной земной жизни», – сказал бы греческий философ-водопроводчик Вова Перетрухис, если бы его спросили. Заранее зная ответ, никто не спрашивал – к искреннему недоумению Вовы и древних греков иже с ним.
***
Это же кошмар какой-то! Хоть и ерунда по сравнению с «иудейскими войнами». Чтобы не попасть впросак, надо предусмотреть все и даже больше, чем все. Помарка в тетрадке? Проще переписать заново целую тетрадь, чем дожидаться, пока знаток благородного построения словесных конструкций черканет красным: «Беленькая, пиши лудше и не вылезай за поля!»
Почему «лудше»? А потому. Выудив из кармана Петьки Ушакова записку «Софа, ты лутше всех», педагог Альби-Бог зачитала ее всему классу во всю мощь командирского голоса: «Ушаков, ты сделал две ошибки. Выбрал не ту девочку и неправильно написал слово. «Лутший» – пишется через «д»! «Л-у-д-ш-и-й»!
Через пару-тройку десятков лет пробьет звездный час «арфографических» гениев, способных в пяти буквах этого злополучного слова сделать целых десять ошибок, а тогда… Не позволяя ни буквам, ни цифрам нарушать границы тетрадных полей, я дюже-дюже старалась писать «лудше». Или «лутче». Если Альбина Богдановна исправляла «апельсин» на «опельсин», не перечила. Себе дороже: разволнуешься, покраснеешь, вспотеешь, уронишь очки под парту, полезешь доставать – и начнется: «Беленькая – квашня квашней! Чего под парту забилась? Ты там, что ли, поселилась? Все за партами сидят, а Беленькая коллективом пренебрегает».
Во имя того, чтобы «быть, как все», мне хотелось стереть свою личность. Тогда я еще не знала, что стандарт порождает скуку, что наступать – легче, чем отступать… И что можно жить без оглядки на тех, кто в большинстве.
– Запомните, дети, золотые слова! – говорила Альби-Бог, размахивая ладонью в революционном жесте «порубим в капусту врагов мирового пролетариата». Манера произношения слов впечатляла. – Ни в одной стране, кроме СССР и стран социалызьма, нет права на труд, лечение и образование! У омэриканского импэриалызьма и его подлого прыхвостня-сыонызьма – свои, капиталистические законы: все бесправные, никто ни за что не отвечает! Если заболеют, без денег никто стакана простой воды не даст, а только продаст! С процентами! У них, этих огрэссоров, деньги – на первом месте! Там даром ничего не делают. Даже улыбаются за деньги! Там общество дыграддырует: сосед соседу ни спичек, ни соли не одолжит, рабочие с крестьянами загрязьли в кошмарах… Все больные, необразованные, бездомные и безработные! Управляемые кучкой мерзких капиталистов! Запомните, дети, золотые слова: советский строй – самый честный в мире! Он никого не обманул! Для нашей Советской Родины никакие капиталистические законы – не закон! У нас – свои, социалистические законы: самые лучшие! У нас один за всех, все за одного, а спичек и соли у нас на весь мир хватит!
Единственное, что Альбина Богдановна отвергала в СССР – лозунг советских швейников «Поднимем советские юбки выше мировых стандартов!» Геометрически сконструированные одеяния педагога Альби-Бога всегда были на два размера шире. Дабы «обтягнутая» фигура рупора патриотизма не отвлекала учащихся от учебного процесса, к юбкам подбирались тусклых тонов блузки. Под самым подбородком – непременный шарфик-удавка, завязанный «в бант». И тупорылые туфли на квадратных каблуках-копытцах.
Не на чем глаз остановить? Ну… Однажды глаз остановился, и не один: педагог Альби-Бог вышла из туалета, позабыв одернуть край юбки, из-под которой выглядывали блекло-голубые байковые рейтузы. Этим пейзажем насладилась добрая половина школы, кроме самой Альбины Богдановны. В реальной жизни много такого, чего не пережить без травмы душевной, поэтому Альби-Бог о своей оплошности так и не узнала. Кто ж скажет? Никто ничего не сказал. Молчание спасает нервную систему от излишних перегрузок.
Зинаида Вилькорицкая
Художественное оформление:
Заслуженный художник Армении Рубен Арутчьян
Художник Сурен Варданян
—————————————————————————————
Роман-притча «Застенчивая мимоза» издан в Kontinent Publishing, Chicago, USA.
Желающие приобрести книгу, пишите:
или