Виктор ХАЗАН | Музыкальные истории

МУЗЫКАЛЬНЫЕ ИСТОРИИ

ДЕДУШКИН КОНЦЕРТ

Мама работала в Днепропетровском музыкально-драматическом театре заведующей литературной частью, служила там режиссёром и актрисой. Её обвинили в пресмыкании перед Западом, заметили у неё космополитические и националистические тенденции. После увольнения она долго не могла найти постоянную работу. Папа, тяжело раненный на фронте, часто лежал в госпитале. Но весной 1953 года жизнь нашей семьи стала налаживаться. Отец подлечился и смог работать в обычной и заочной школах. А маму взяли преподавать литературу в финансовом техникуме. А ещё она подрабатывала в филармонии: чтицей, вокалисткой и ведущей концертов.

В тот вечер у папы были занятия в заочной школе, где учились начальники без образования. Мама взяла меня с собой на концерт. Все места были заняты, и билетёрша посадила меня на стул справа от первого ряда.

Это был необычный концерт. После того, как мама объявила фамилию певца, в зале начали негромко аплодировать. Мама, как положено, стала его представлять, сказала, что он лауреат Сталинской премии. Аплодисменты становились всё громче. Мне стало обидно, что маме не дают говорить. Но она сама остановилась, улыбнулась и громко повторила имя и фамилию певца.

На сцену вышел солидный мужчина в хорошем костюме и сел за рояль. А потом появился старичок в концертном фраке, похожий на моего дедушку. Он показал на музыканта и что-то сказал. Пианист встал. кивнул головой и, показав на дедушку, тоже говорил.  Но ничьих слов не было слышно – весь зал громко и ритмично хлопал. Дедушка поднял руку, зал затих, и он произнёс негромким голосом, что очень рад такой встрече. Говорил, что его первые большие гастроли начинались в этом же городе, который тогда назывался Екатеринославом, и в этом же зале, который тогда принадлежал купеческому собранию, и он тогда поселился в той же гостинице «Астория» и, кажется, в том же номере. Но, наверно, в зале нет уже ни одного зрителя, который слушал тот его концерт. И вдруг из зала раздался женский голос: «Есть! Есть, дорогой наш!» И к сцене начала идти бабушка с причёской. Она поднялись на сцену и стала обниматься с дедушкой. У неё в руках были жёлтые розы и альбомчик для фотографий. И она почему-то плакала. К ней подошла мама, что-то с улыбкой говорила, потом билетёрша провела бабушку с причёской обратно в зал. Дедушка тоже был растроган, промокнул платочком глаза, положил цветы на рояль и начал концерт.

Он негромко пел под рояль странным голосом неслышанные мной ранее слова и фразы.А переполненный зал филармонии на улице Дзержинского, бывшей Новодворянской, замирал, вслушиваясь в каждое его слово и звук.

Было видно, что дедушка старался, но устал и ушёл за сцену отдохнуть. Мама что-то сказала пианисту, он тоже ушёл, а она стала читать стихи. Ей хлопали, и кто-то из зала стал читать стихотворение вместе с ней, но мама не обижалась.

Снова вышел дедушка и пел ещё. Ему громко аплодировали. Мама объявила окончание. Но из зала стали выкрикивать названия песен. Дедушка как-то растерялся, но к ему подошла мама, что-то сказала на ухо – дедушка обрадовался и стал снова петь. И мне показалось, что голос у него становится всё звонче. Из зала выкрикивали названия, и артист всё пел и пел.  Наконец мама сказала, что концерт окончен, артист утомлён, завтра его концерт в другом городе.

Была овация. Взрослые плакали. Сцена наполнялась жёлтыми, белыми и чёрными розами. К артисту поднимались какие-то бабушки, жали ему руки, нежно прижимались, пытались обнять.  Несли лилии, фиалки, ландыши, что-то говорили и не хотели уходить. Мама с трудом увела дедушку за сцену, а пианист сдерживал зрителей…

Зал опустел, а мама всё не появлялась. Наконец, билетёрша повела меня за кулисы. Мамина гримёрка была закрыта. А когда я открыл дверь в соседнюю, то увидел, что мама сидит в кресле, а к ней наклонился тот самый дедушка, который пел, и целует ей руки. Увидев меня, мама резко поднялась, а артист произнёс, чуть картавя: «Какой прелестный малыш! Это ваш сын?». Мама сказала : «Да, это мой Витя». Артист погладил меня по голове и преподнёс круглую металлическую коробочку с леденцами. Мама сказала, что нам пора домой. Дедушка поцеловал меня в голову, а потом почему-то обнял и поцеловал мою маму. Уходя, она благодарила этого артиста и приглашала его приезжать ещё. А он отвечал, что будет рад новым встречам и дал ей какой-то билетик.

Ехали домой с мамой на трамвае молча. Папа уже пришёл из школы. Мама сбросила плащ на стул и стала говорить папе:

– Представляешь, сегодня опять цензора не прислали. Он пел всё, что просили. Прямо молодел на глазах! А я со сцены Ахматову читала…

Папа молча повесил плащ, достал из кармана билетик, посмотрел на него, хотел что-то сказать, но закашлялся. Мама быстро вытащила из жакетного кармана платочек и протянула ему. Папа кашлял и на платочке появилась кровь. И вдруг он закричал: «Зачем тебе инвалид? Можешь идти к своему Вертинскому! Знаешь сколько у него было таких как ты?» Голос его оборвался.  Мама подскочила к нему с водой и бутылочкой с лекарством, помогла опуститься на диван.  Папины руки дрожали, стакан позванивал. Папу знобило, и он с трудом произносил слова. Мама уложила его и укрыла своим тёплым платком. Я подхватил брошенный на пол картонный билетик  и  убежал за печку в спальню. На одной стороне этой первой увиденной мной визитки было напечатано имя артиста, как и на афише в филармонии. А на обратной стороне были написаны от руки только цифры…

Я лежал за печкой на родительской кровати, бренча на маминой гитаре, пока не позвали ужинать. Ели жаренную картошку. Мама обнимала папу и что-то тихо ему говорила. Потом они обсуждали, где в эту пору можно было достать розы разных цветов. Папа считал, что в университетской оранжерее, а мама говорила, что у вокзальных спекулянтов.

А когда меня уложили спать, то я слышал, как они вспоминали песни, где артист упоминал именно эти цветы. А потом мама сказала: «Борис, завтра утром мы идём к врачу и никаких возражений!»

Леденцы в коробочке как-то быстро закончились. А вместо них у меня стала там храниться канифоль. Сначала для смычка, а потом для паяльника.

О ЧЁМ ПОЁТ ЦИКАДА

В Зале имени Чайковского был концерт итальянской оперной дивы Кати Ричарелли. Аншлаг. Под шум аплодисментов на сцену вышла красивая статная блондинка в строгом длинном платье и дала знак аккомпаниатору. Её светлое сопрано витало в зале и очаровывало публику, распахнувшую душу этому итальянскому имени.

Овация по окончанию программы, и я мчусь с галёрки вниз – послушать «бисы». И вот – стою у самой сцены, а певица, не покидая её, поёт романтические арии. Слева от меня, в первом ряду сидят почтенные оперные ветераны. А из ложи справа слышится красивый, теноровой речитатив: «Браво, брависсимо!». Я заглянул в ложу: там великий Козловский в белой индийской шапочке с молодым восторгом глядит на певицу, всем своим существом поддерживая каждую её ноту, каждое её движение. Певица кланяется, обводя взглядом рукоплещущую публику. И мне кажется, что она слегка задерживает взгляд на мне – молодом человеке среди седовласых корифеев. Я подумал, что мы наверно ровесники с этой прекрасной итальянкой. И, неожиданно для себя, во время аплодисментов я показал ей большой палец. Она увидела и усмехнулась. Потом меня ещё угораздило подмигнуть ей, и она рассмеялась, прикрыв ладонью лицо.

Ричарелли стала петь популярные номера – прекрасно и естественно. Увлёкшись исполнением и поддержкой огромного зала, Катя вдруг наступила на подол своего роскошного платья и разорвала его почти до бедра. Нисколько не смутившись, Ричарелли отбросила оторванную ткань и продолжила концерт, открыв стройную ногу.  Козловский, наклонившись над барьером ложи просил бисировать и бил в ладоши, как студент на галёрке. Мне казалось, что его полётный тенор просто взлетает над аплодисментами зала.

Концерт закончился далеко за полночь. Выходя из зала, я оказался рядом с Иваном Семёновичем, которого поддерживал молодой помощник. Козловский повернул налево, к двери за кулисы. Но помощник удержал его: «Поздно, Иван Семёнович, уже очень поздно.» Певец поймал мой взгляд, и глядя мне в глаза, с доверием и какой-то трагической растерянностью сказал: «Поздно…Мне говорят, что очень поздно…»

В ту ночь я не мог заснуть. Виделись глаза великого певца… Потом вспоминал концерт. И подумал, что хорошо было бы выпить кофе с этой прекрасной итальянкой, поговорить о жизни. И может я сказал бы, что ей стоит петь лишь романтическое, лирическое, радостное, то, что пела на «бисы»… Да не сказал бы. И кофе мне с ней не пить. Она – дива, а я – физик, технарь, простой любитель оперы. До конца отпуска в Институте геотехнической механики несколько дней. А мне ещё нужно успеть закончить переводы японских материалов для технической библиотеки– без подработок семь жить трудновато. Утром ­–самолёт. Нужно хоть немного поспать. Не подвёл бы будильник.

…Земли уже не было видно. От безмятежной белизны облаков меня отделял лишь небольшой кружок иллюминатора. И в голову пришли слова: «Жизнь коротка. Но не о том поёт цикада»…

Виктор Хазан