Алекс КРАМЕР | Луна

ЛУНА

1
Это была… пятница. Да, точно, пятница. У Фриды был день рождения. Поэтому сразу после работы он купил цветы и поехал к Фриде. Пили шампанское. Очень весело было и приятно. Она так чудесно смеялась… И вообще, рядом с ней было очень…. Замечательно… Засиделись… Он сильно торопился домой, но на машине после шампанского с водкой ехать так не хотелось… Побежал на вокзал – благо близко совсем. Электричка долго не трогалась, и он отчего-то стал вдруг задремывать и, кажется-таки, задремал… Потом, будто сквозь сон, услышал какой-то ужасающий звук… и… все…

2
К счастью, Шехтель так и не понял, что произошло в электричке. Он очнулся ранним летним вечером только через пять дней. Свет уходящего дня больно резал даже через прикрытые веки. Шехтель попытался закрыть лицо руками, но руки не подчинились. Ему это странным не показалось, так как он чувствовал себя скованно, вяло и желания были тоже скованными и вялыми. Тогда, чуть помедлив, он открыл осторожно глаза и увидел над собой потолок, а вокруг себя странную аппаратуру. Мысли сонно плавали у него в голове; окружающий мир отражался в нем, но не осмысливался. Ко всему еще, веки были очень тяжелыми и хотелось снова закрыть глаза и немного поспать. В это время дверь осторожно открылась и в комнату вошла полная медсестра в белоснежном халате и шапочке. Шехтель повернул слегка голову и посмотрел на нее. Увидев это, она вдруг всплеснула руками, улыбнулась, подошла к нему близко, склонилась, приложила прохладную руку ко лбу и сразу же вышла. Дверь за ней закрылась всего на секунду, тут же вновь распахнулась и в палату тихо вошла Луна.

Луна села на стул возле кровати, долго и пристально смотрела Шехтелю в глаза, а потом начала рассказывать о том, что с ним произошло; сказала и про пять дней. Голос ее звучал, как всегда – холодно и отстраненно. Он поэтому слушал ее по привычке вполуха и одновременно, почти автоматически, думал, что она какая-то бледная и голос звучит как-то слабо, хотя обыкновенно голос был ровный и сильный.

Они поженились в конце октября и жили в холодном осеннем браке вот уже скоро четыре года. И всегда, сколько Шехтель ее знал, она была сдержанной, абсолютно спокойной, холодной… Ледышка – и только! Он за это звал ее дома Луной.
Иногда, до бешенства просто, хотелось с ней поругаться, но это ему за все годы совместной их жизни ни разу не удавалось: стоило только попытаться затеять ссору, как она немедленно собиралась и в любую погоду надолго уходила из дома, чаще до самой ночи; приходила, когда он уже спал и утром вела себя как ни в чем не бывало.

Каждый год он дарил ей на день рожденья духи «Лунный свет» и бледную чайную розу. Луна улыбалась одними губами, бесстрастно целовала его в щеку, ставила розу без воды в высокую синюю вазу, а духи прятала в шкафчик и больше к ним не прикасалась. Так и жили.

И сейчас она ровно и почти отстраненно говорила, что с ним все нормально, все цело, только несколько небольших переломов и серьезная травма черепа, но врачи думают, что с ним все будет в порядке, хотя пролежать в больнице придется довольно долго. А теперь ей пора уходить, так как свидание разрешили всего на пару минут, а завтра с утра она придет снова. Напоследок она наклонилась и совсем осторожно коснулась губами его потрескавшихся безжизненных губ, повернулась и, не оглядываясь, вышла за дверь.

За дверью ее улыбаясь ждала медсестра.

— Ну вот видите, профессор вчера еще вам говорил, что все будет нормально, что муж ваш поправится, он у вас вон какой сильный. А теперь вам надо домой, разве ж так можно, идите, хоть немного поспите, завтра придете снова, когда захотите, — говорила она торопливо, пытаясь не дать себе возражать, не дать с собой спорить, — идите, теперь обязательно все будет в порядке…

Луна слегка улыбнулась, несильно пожала толстые пальцы, на секунду присела на откидное сиденье возле стены, немедленно встала и направилась к лестнице, ведущей на выход, но шла так неуверенно и так осторожно, как будто бы был под ногами не пол, а снежком припорошенный лед. А в памяти у нее вдруг вспыхнуло ее домашнее имя и она шепотом повторяла его не переставая, пытаясь как можно точнее попасть в характерную пренебрежительную и едкую интонацию мужа, и губы ее непроизвольно складывались в безжизненную улыбку.

Луне почему-то казалось, что имя ее – паутинка, на которой держится на этом свете душа ее мужа. Паутинка была такой тоненькой и непрочной, паутинку так надо было беречь, что больше ни на секунду, ни на что нельзя было отвлекаться… И она и не отвлекалась, ни на секунду!…

Луна почти дошла до конца длинного сумеречного, заполненного людьми коридора, когда у нее вдруг все бешено завертелось перед глазами и последнее, что она слышала, был женский отчаянный вопль: «Паа-даа-ет!!!» А потом наступила долгая и безлунная ночь.

ИЛЛЮЗИЯ

— Да сколько же ты, в конце концов, хочешь?
— Ещё немного накинь?..
— Ну, накину!
— А по времени?
— Ну, не знаю пока. Надоест, за несколько дней скажи, другого найду кого-нибудь.
— Прикольно! Давай, ладно, попробуем. Дурная капуста на земле не валяется.

1
Первый раз увидел в трамвае. Не раздумывая ни секунды, вышел следом и проводил до самого дома. Долго, вплоть до́ ночи, ждал у подъезда: думал, она здесь в гостях.

Назавтра снова примчался, совсем рано утром, еще затемно. Обрадовался ужасно, когда увидел, как появилась в дверях и пошла к остановке.

С этого дня стал приходить так часто, как только мог: встречал после работы, провожал до дома или наоборот. Постепенно узнал, где, что и когда. Со знакомыми и друзьями тоже (визуально, конечно) ознакомился понемногу.

Она была смуглой, черноволосой, слегка угловатой. Одевалась всегда броско, ярко. И всегда на ней было что-то лимонное, абрикосовое, янтарное, золотое или какого-нибудь другого желтого цвета, оттенка… Так привык к этой милой, чудесной странности, что через какое-то время уже мог идти за ней следом автоматически, держа в поле зрения один только этот солнечный притягательный цвет.

Особенно нравилось, когда пышную темную гриву волос прикрывала изящная золотистая шапочка. Изредка она в этой шапочке ехала в центр города. Тогда мчать за ней даже в толпе было совсем, совсем просто, доставляло чудесное удовольствие.

Почему-то она всегда торопилась. Двигалась резко, порывисто, неудержимо – будто летела.
Всегда специально чуть-чуть отставал, чтоб издали видеть, как мелькает стремительно в ленивой инертной толпе ослепительный солнечный зайчик. И такая радость тогда душу охватывала, такой восторг – непередаваемые.

Кажется, она ничего никогда не замечала. По крайней мере старался, чтоб не заметила. И за короткое время ужасно к ней привязался, просто невыразимо… Если долго не видел, тоска нападала – черная, безысходная!.. Поэтому и боялся хоть какой-нибудь неосторожностью себя выдать, случайно разрушить возможность быть хоть так с нею рядом.

Что говорить, конечно хотел познакомиться, но никак не решался. Представить не мог, что будет, если вдруг не удастся – оттолкнет, рассмеется… Ведь после этого видеть станет – невозможно, немыслимо. Как представить, что больше нельзя будет видеть?! Лучше птица-синица, чем бездонная пустота запрета. Старомодная сентиментальность? Не важно. Пусть будет, как есть.

2
А потом ее вдруг не стало. Испарилась! Исчезла! Думал сначала, что в отпуске, заболела… Весь извелся, издергался. Все ходил и ходил по всем известным местам. Даже когда уже понял, что ждать и искать бесполезно, потому что ни дома, ни у друзей… нигде больше не появлялась, продолжал приходить к подъезду, надеялся неизвестно на что…

Так привык к ней – невообразимо! Когда вдруг исчезла, задыхался все время, как в безвоздушном пространстве. Невозможно было представить жизнь без счастья нестись за нею вдогонку. Тогда и отыскался однажды эксцентрический выход. Тогда и нашелся нелепый заменитель отблеска солнца. Для этого раз в неделю устраивал себе маленький суррогатный праздник-«иллюзион».

Приходил, как всегда, еще затемно. Становился совсем далеко от подъезда – и ждал. Отчего-то, как и при ней, волновался все время, нервничал… Пока внезапно – далеко-далеко – не выходила… ОНА – подвижная, броская, в золотистой изящной шапочке на темной пушистой гриве.

3
Доезжал, как и прежде, следом за ней до центра и, как привык, отставал немного, чтоб видеть отчетливо летящий в безликой ленивой толпе ослепительно яркий, стремительный, неудержимый солнечный зайчик… и печально направлялся домой – жить эфемерной надеждой, ждать следующей, неотменяемой, иллюзорной встречи.

Алекс Крамер