Виктория СЕРЕБРО | Философская глубина

ФИЛОСОФСКАЯ ГЛУБИНА

ПЯТЬ ДОЛЛАРОВ

В Харькове – в далёком 1992 году незадолго до репатриации – мама ученицы, которой я давала частные уроки английского, рассказала мне, что к ним приехали дальние родственники из Америки, которые по-русски не говорили, и попросила оказать услуги переводчика для общения с ними. Я с радостью согласилась, даже не предполагая, какой невероятный сюрприз меня ожидал.

Мистер Бенджамин Рахлин, моложавый, харизматичный, и очень интересный мужчина с ослепительной улыбкой был тележурналистом, а сияющая немеркнущей северной красотой элегантная миссис Астрид Рахлин была профессором литературоведом. И именно она впоследствии похвалила мой английский и назвала меня интересной собеседницей, что дорогого стоило.

Мы сидели за столом, ломящимся от гастрономических шедевров (плод героической борьбы хозяев с тотальным дефицитом). Американские гости пытались вникнуть в суть политических катаклизмов, которые привели к распаду империи «империи зла», а хозяева проявляли большой интерес к жизни в преуспевающей Америке, куда они стремились перебраться.

Потом Бенджамин связался по телефону с тётей Маней, двоюродной сестрой его покойной матери. Когда он услышал доносившийся из Ташкента хриплый, дребезжащий старушечий голос, он сказал, запинаясь от волнения: «Тётя Маня, мама часто вспоминала вас. Она относилась к вам с глубоким уважением и считала вас настоящей коммунисткой».

— Что да, то, да, ну уж не из нынешних дерьмократов, — подтвердила ташкентская тётушка.

Когда я пыталась подыскать английский эквивалент этого неологизма, я увидела, что по лицу Бенджамина текли слёзы. Его волнение передалось и мне.

А тётя Маня пожаловалась проживающему на загнивающем Западе племяннику:

«Сволочи! Такую страну развалили! Сталина на них нет».

Когда наша международная встреча подошла к концу, Бенджамин тепло поблагодарил меня и хотел заплатить мне 5 долларов за оказанную услугу. Но я решительно отказалась и сказала, что получила огромное удовольствие от общения с ними, которое намного дороже денег. Мистер и миссис Рахлин недоумевали, ведь за труд и потраченное время полагалось денежное вознаграждение. Но я объяснила им, что зарабатываю на жизнь как преподаватель, а профессиональным переводчиком не являюсь. И только термин «волонтёр» объяснил им мотивы моего поведения.

Надо сказать, что в период гиперинфляции, когда вместо купюр зарплату выдавали листами бумаги, из которых нужно было вырезать быстро теряющие цену купоны, 5 американских долларов были вполне себе солидной суммой. Но мы уже отправили багаж и через три недели улетали на историческую родину. А евреи в исходном положении дышат глубже и свободнее и получать чаевые от людей, с которыми, как мне казалось, я общалась на равных, мне не хотелось.

Помню, как по прибытии в Израиль я испытала совершенно немотивированное ощущение эйфории, несмотря на трудности адаптации и туманные перспективы. Меня поражало всё: пальмы, кипарисы и другие экзотические и деревья и цветы, вид на Средиземное море из окна, а также обилие и разнообразие продуктов в магазинах. Но больше всего радовали долгожданные встречи с родными и близкими, которые окружили нас заботой и вниманием. Сомнений в том, что я попала туда, куда надо, не было.

После оформления всех документов пришла пора решать главную задачу — приступить к изучению иврита. Мы направились к ульпану, находившемуся в одном здании с синагогой. Под кустом у самых ворот я увидела нечто зеленоватое, вызывающее смутные воспоминания. И это была (Вы не поверите!) пятидолларовая купюра. Не будь я прожжённым скептиком, я бы решила, что сам Всевышний ниспослал к вратам этого храма причитающиеся мне пять долларов.

ГОНОРАР

Впервые речь о гонораре зашла много лет тому назад, ещё на заре репатриации. В популярном сатирическом приложении к еженедельнику были опубликованы мои лимЕВРики – лимерики о сынах Израиля. С лёгкой руки редактора я решила «лиру посвятить народу своему». Правда, он объяснил, что редакция не выплачивает гонорар за первую публикацию, (это так называемое «право первой ночи»), что не омрачило моей радости.

Вскоре я послала свои работы в литературный альманах. Мне позвонил его редактор, значительно поднял мою самооценку, указал количество печатных листов и предложил обсудить финансовый вопрос». Я по наивности предположила, что он имеет в виду мой гонорар и скромно заметила: «Это не столь важно». «Возможно, но всё же довольно существенно», — отозвался редактор. Я пыталась доказать ему, что, хоть я и Серебро, но в сущности бессребреница и возможность внести свою лепту в духовное развитие общества ценю выше, чем материальное вознаграждение. Но постепенно до меня начало доходить, что это я должна заплатить за участие в альманахе.

Четверть века спустя я охотно согласилась на вторую публикацию в том же сатирическом приложении, где состоялся мой литературный дебют, но уже в его электронной версии, хоть и понимала, что никакого гонорара, даже в электронных деньгах, мне не видать, как своих ушей. В этом убеждал многолетний опыт публикаций в русскоязычных СМИ разных стран мира.

Но вопреки объективной реальности я в глубине души о гонораре мечтала, ибо человек, чей труд оплачивается, уже не любитель, а профессионал.

И вот недавно мне предложили посредничество в пересылке моей книги в Америку, где напечатают дополнительный тираж и выплатят гонорар.

Спустя несколько месяцев, выйдя из дому, я достала из почтового ящика конверт. В нём лежал пакетик с вожделенными словами: «Ваш гонорар». Развернув его, я обнаружила одинокую, краснеющую от скромности двадцатишекелевую купюру и тут же процитировала Остапа Ибрагимовича: «Сбылась мечта идиота!»

Решив не транжирить свой гонорар, а бережно хранить как семейную реликвию, я положила его в нагрудный карман, чтоб душу грел. Но ирония судьбы! Мой гонорар алым парусом призрачной мечты уплыл от меня в неведомую даль. Видимо, купюра, похрустев на прощание, выпала, когда я доставала зазвонивший мобильник. И мне осталось лишь от всей широты еврейской души порадоваться за подобравшего её счастливчика, который будет пожинать плоды трудов моих, исполненных мук и радостей, и ни в чём себе не отказывать.

ФИЛОСОФСКАЯ ГЛУБИНА

Журналистка газеты «Вести» решила взять у меня интервью. Договариваясь о встрече, она попросила меня принести фотографию. И вот тут-то начались невероятные приключения или, скорее, злоключения. Любительские снимки она забраковала сразу же, сказав: «Фотография должна отражать ваш внутренний мир, работу мысли, философскую глубину, если хотите, а не один из этих снимков в редакции не примут».

Видимо, когда меня «щелкали» на фоне субтропической растительности, мысли в моей бедной голове были «коротенькие-коротенькие, пустяковенькие-пустяковенькие, как у свежевыструганного Буратино. А потому на лице — безмятежная улыбка и налицо — полное отсутствие «философской глубины».

Пришлось пойти в фотоателье.

Фотограф оказался весьма приятным молодым человеком, к тому же русскоговорящим. Узнав, что его снимок появится в газете, он очень воодушевился и даже попросил прочесть что-нибудь из моих миниатюр, чтобы лучше понять мою сущность. Ведь нужно было создать психологический портрет. Мой вклад в сокровищницу мировой литературы юноша явно переоценил. Рискну предположить, что даже когда Репин писал портрет Льва Толстого, чувство ответственности перед потомками не приводило его в такой трепет. Ведь не знал Илья Ефимович, что Лев Николаевич станет впоследствии «зеркалом русской революции». А то, что я уже сейчас являюсь зеркалом израильской абсорбции, видимо, сомнений не вызывало.

Чтобы «работа мысли» отразилась на лице, нужно было думать о чем-нибудь значительном. И я решила позаимствовать мудрые мысли у великих, но кроме «учение Маркса всесильно, потому что оно верно», в тот момент ничего припомнить не смогла. Эту мысль я тут же отбросила. Если бы она отразилась на лице, то фотография годилась бы только для некролога.

И тут меня осенило. Ведь у меня же есть собственный афоризм: «Иудаизм – есть еврейская власть минус электрификация всей страны по субботам».

Когда фотографии были готовы, я убедилась, что эта глубокая мысль придала моему лицу искомое выражение и заказала несколько экземпляров. Но вы знаете, что такое еврейское счастье? Так вот, и негативы, и фотографии куда-то запропастились.

«Не переживайте, — сказала журналистка. – К вам придет наш фоторепортер».

И он действительно пришел, очень милый, интеллигентный человек. И снова множество снимков: в профиль и анфас, с улыбкой и без, сидя и стоя, с книгой в руках и за письменным столом. При этом я должна была читать собственные стихи и отвечать на неожиданные вопросы. Но я уже не была новичком, мышцы тела и лица были мне послушны, и я могла с легкостью войти в образ философа и мыслителя.

Но оказалось, что бывают ситуации, когда контролировать не только мимику, но и пантомимику просто невозможно. Так случилось, когда интервью, занимающее ни много, ни мало две газетные полосы, вышло в свет. С портрета на меня пялилась полоумная старуха со сведенными к переносице зрачками, широко разинутым ртом, огненно-рыжими волосами и оттопыренными ушами, да к тому же в «блюдечках-очках», по которым можно безошибочно идентифицировать репатриантов на первых девяти месяцах абсорбции. На второй полосе красовалась некая юная особа, но ее фотография была намеренно искажена и эффект кривого зеркала делал эту несчастную похожей на Щелкунчика.

Сначала я предположила, что мой «психологический портрет» по ошибке заменили иллюстрациями к научно-популярной статье о диагностике и лечении маниакально-депрессивного психоза. Но после проведения независимого расследования узнала: никакая это не ошибка. Просто художественный редактор решил, как говорят в Одессе, сделать читателям смешно. Хотя, по-моему, смеяться над убогими грех. А мой портрет для этого не годился, мешала «философская глубина».

Оправилась от потрясения я не сразу. Спасло чувство юмора, которое, если верить Фрейду, является интеллектуальным мазохизмом, т. е. трансформирует отрицательные эмоции в положительные. Процесс трансформации шел поэтапно. Сначала было «мучительно-больно», потом «и больно и смешно», а под конец просто смешно.

А вечером мне позвонил один радиослушатель. Он звонил мне после нескольких передач, но впервые его голос звучал так сухо и холодно: «Ваше интервью я прочел с большим интересом, но я вас представлял себе совсем другой. К чему эти ужасные гримасы? Вы ведь писатель-сатирик, а не коверный клоун!» И даже моя подруга детства с возмущением спросила: «Зачем они поместили такой жуткий снимок? Ты там на себя не похожа. Никогда не видела у тебя такого идиотского выражения лица».

Мысль о том, что это вообще не я, никому не пришла в голову.

И все же эта история пошла мне на пользу. В случае необходимости я теперь запросто могу изобразить на лице нужную степень «философской глубины».

Виктория Серебро