Виктория НИКОЛАЕВА | Письмо на войне самой себе

ПИСЬМО НА ВОЙНЕ САМОЙ СЕБЕ  

Доброе утро, моя дорогая мастерица эпистолярного жанра!

Уж сколько их, писем-посланий разлетелось по миру из-под твоей руки.

Всё пишешь, пишешь, пишешь!

И всё – другим.

Сегодня впервые – себе.

Маленькая большая девочка.

Ну как там оно, житьё-бытьё на этом свете: вышло – не вышло?!

Терпимо ли, интересно, комфортно, стоит ли возвращаться сюда, стоило ли вообще приходить?

Сможешь ли повторить, помнишь ли, что уже приходила?

И что лучше: помнить или не помнить?

И помогло ли тебе то, что многих узнала при встрече, вспомнила многих.

Осознала, что не…

Недоговорила, недослушала, недолюбила, недоспасла.

Что многим наобещала с три короба, да не смогла ничего, другим же не обещала ничего и отдала всю себя без остатка.

Поняла ли, прониклась, что многие страхи всего-то только страхи и есть, потери как потери, и расставания, как глухие капли дождя в пустом ведре.

О чём они? Да ни о чём! Лишь нагоняют тоску.

Поверила ли, что в жизни слова так часто ничего не значат, что за обещаниями и признаниями бывает провал, зияющее ничто.

Но без них, без этих слов тебе не выжить, не смочь, не преодолеть, не спастись, и ждёшь ты их как манны небесной, как хлеба насущного, как воздуха в запертой камере.

Да, дорогая моя!

Как тебе жизнь, что бывает похожей на камеру, и как тебе жить в неволе?!

И воля что для тебя: то, о чём читалось когда-то в книгах, то, что так эффектно смотрится в фильмах?

Стоило ли твоих слёз многое из того, что ты горько оплакивала, отрывала от сердца, прижимала к себе?

Как тебе после того, что со многим и многими рассталась легко и беспечно, а думала, что не выжить без них и дня.

Как тебе от того, что с водой выплеснула и ребенка, разминулась, не встретилась, опоздала?!

Как тебе после того, что опоздали к тебе, а ты умница-разумница ожидала, ждала полжизни напрасно?!

У меня так много ещё вопросов к тебе, но так много любви и поддержки!

Я знаю, как важны они для тебя!

Я знаю, что любовь превыше всего для тебя, что любовь, гармония и красота суть одно.

Я знаю, что ты всю жизнь напролёт – мудрая, трудолюбивая девочка и беспечная, везучая дама, и все те, кто таковой тебя считал и считают до сих пор, не увидели, не поняли, так ничего и не узнали о тебе.

Я знаю, как больно, когда читают по твоей ладони руки не о тебе и не для тебя.

Скажи мне, моя дорогая!

Помнишь, как больше всего на свете ты боялась трёх слов: отчим, свекровь, домохозяйка.

Смешно или не смешно?!

– Как тебе встречи по жизни с тремя словами и их носителями? Можешь не отвечать!

Больше всего на свете ты боялась блондинок.

Любой этимологии происхождения, не суть важно!

Когда ты совсем маленькой оставалась дома одна, основным твоим кошмаром было вторжение в твой дом.

Тишина, звонок в дверь,ты должна идти на звонок.

Ты смотришь в окно, ты смотришь в дверной глазок, там она, женщина с «жёлтыми» волосами. Так ты говорила тогда!

И для тебя нет никого страшнее этой женщины на всем белом свете.

А теперь! Внимание! Та-да-да-да!..

Судьба стучится в дверь.

Кого ты боялась? Своих родных бабушек, которые в молодости были натуральными блондинками, а ты их застала седыми?!

Свою родную мать, которая на самом деле была очаровательной, белокурой молодой женщиной, а ты и не знала, потому что мама проводила над собой эксперименты.

Ты боялась своих двух из трёх дочерей в будущем, что были как те Златовласки?

Ты боялась саму себя на войне, что случится полвека спустя, от которой седина за одну ночь, и парикмахер скажет тебе на другом краю земли, что самое верное решение в твоём случае, это блонд.

Но вначале обманет и будет что-то выдумывать на твоей голове.

– Ты боялась войны?!

– Ты боялась войны.

И той себя настоящей, которую война и бегство с родной земли обнажат.

Тебе только два года, ты боишься оставаться одна.

Тебя оставляют одну на даче пока ты спишь, потому что нужны продукты из магазина.

Ты боишься блондинки за дверью.

Ты ищешь маму, без мамы тебе никак! Ты залезаешь на подоконник, ты всем своим весом, во весь свой рост упираешься в стекло. И летишь заодно с ним вниз.

Спасибо, что первый этаж!

Ты не плачешь, потому что в твоей семье не плачут не только мальчики, не плачет никто, а девочки – в первую очередь.

– На ней ни царапины! – кричат со всех дворов сбегающиеся к тебе спасатели.

Ты родилась в рубашке.

Но дома у всех шок и недовольство.

Привлекать внимание неприлично! Да ещё и ценой выбитого стекла во всё окно.

Тебе так хотелось счастья, любви и радости, дорогая моя!

И ты всю жизнь будешь идти за счастьем.

Твоя идеальная жизнь — солнечная её сторона.

Ты идёшь за солнцем.

Твой, как будто бы благополучный родительский дом не согреет тебя до конца, и ты будешь искать свой, абсолютно и безоговорочно свой, и самым любимым твоим занятием будет заглядывать в вечерние окна чужих домов и мечтать.

Что может быть прекраснее мира в чужом окне?!

Иллюзия счастья, гармонии и красоты, мира и благополучия.

Тебя любят, и ты любима.

Но одиночество – твой верный попутчик.

И никто-никто на всём белом свете ещё не может тебе сказать, что будет всё в твоей жизни, обязательно всё будет!

И семья, и дети, и прекрасный муж, и цветы, и коты, и собаки…

И много-много картин, волшебных ламп и уникальных книг! Так много окон!..

Прекрасных, таинственных, высоких, нарядных, больших твоих окон, за которыми целый мир, но ты однажды закроешь за собой дверь, оставишь всё и уедешь прочь, предварительно заклеив все эти окна специальной цветной лентой, потому что крест-накрест – память о той беспощадной войне, а на этой уже никого не спасёт, эта война в разы беспощадней, окна как и дома, как и вся жизнь превращают в ничто.

И в последние ночи перед отъездом ты не будешь спать ни минуты и будешь играть в любимейшую из своих игр.

Великая игра детства, которая спасала тебя не раз и обязательно спасёт сейчас.

Когда-то, когда тебе было лет двадцать пять, ты узнала, что есть такой метод, что у твоей фантазии есть база, старая как мир история, что эту игру придумал, добыл из недр Вселенной один из самых загадочных игроков, художников, изобретателей, мыслителей, посвящённых…

А тогда ты просто играла, играешь и сейчас.

Играла и играешь всегда.

Пятна, разводы, трещины асфальта, рисунок на обоях, облака в небе, драпировка портьер, складки и заломы занавесок, древесина в дедушкином сарае, узоры на живой коре деревьев, обрезки бабушкиных тканей и кружев, удивительный мир нужного и ненужного, важного и не очень.

А вот сейчас, в последние две ночи перед отъездом навек, диковинные линии и полукружия от твоего импровизированного витража на военных окнах твоей квартиры.

Что там, какие диковинные фигуры, на что похожи образы? Кто это и что? Куда зовут, что обещают?

Сколько-сколько всего!

В окнах – война.

А ты играла и играешь в ассоциативные пятна Леонардо да Винчи всю свою жизнь и в грязном потоке дождевой воды пытаешься увидеть танец русалок.

Ты – нимфа.

ДРУГАЯ Я

Воспоминания о Лавре

Мало, кто знает, понимает, помнит.

Даже помнит!

Да я и сама еле-еле, пока вдруг вчера не загорелась свечой Лавра, не вспыхнула до небесных чертогов, не возгорелась в сердце.

Пока не зацепила затвор в душе моей, что крепко-накрепко держал во мне прошлое. Не впускал его в жизнь мою новую, абсолютно иную.

Моего свёкра зовут Николаев Николай Николаевич.

Он родился во время Великой Отечественной войны.

А правильнее сказать – во времена Второй мировой.

Он ребенок войны.

Личность яркая, незаурядная, во всём неожиданная и нестандартная.

Но речь сегодня о другом и не о нём.

Он – преддверие.

А его утроенный, сознательно утяжелённый Николай – искусственная и придуманная история.

Усиление от войны, боли, безысходности, отчаяния, вечного ожидания смерти.

Он из тех, кто пришёл в этот мир от любви на час с постояльцем, он из тех мест, где линия фронта шла вдоль городов и весей, где жила его мать

Его приход в этот мир ещё и ещё раз напоминает нам всем о том, что плотское соитие во все времена – попытка выжить.

Мать была молода и одинока, несчастна в любви и в жизни.

Мать утешила одного из прекрасных молодых солдат и утешилась сама.

Но к некоторому удивлению самой юной матери: их всё-таки было двое, конечно, не в один вечер, и утешилась она не единожды.

Война, она такая!

Вано или Иван?..

Всю оставшуюся жизнь гадала потом бабка моего мужа Зинаида.

А чего тут гадать, спросила бы меня через портал времени, дождалась бы генетических анализов и узнала бы, что только Вано, и никто больше, ненаглядный её, к которому за ночь прикипела, но больше не видела никогда.

Война… Она всё спишет и всё запишет.

Так и записалась судьба.

Из этого следует вот что: у моих троих дочерей есть капли, частицы, составы грузинской крови.

Фамилия наша – Николаевы – надуманная.

Вся эта вязь из николаев придумана лично ею.

Мы должны были быть носителями грузинской фамилии.

Я – по мужу, дети мои – по праву рождения, по своему отцу.

Но цепочка не сложилась.

Возможно, поэтому и сына нам не дали!

– А что? – А ничего! Это мои размышления вслух.

К чему я сейчас это всё?

А к тому, что свёкр мой от жизни непростой и витиеватой, будучи невероятно красивым, крепким мужчиной, с достатком и возможностями, ушёл однажды в монастырь в возрасте до пятидесяти лет от роду.

Вот такая киношная биография!

В чём был, в том и ушёл.

Ничего не прихватив с собой, кроме паспорта.

Николаев Николай Николаевич.

И ничего более!

От Вано до монастыря один сплошной кинематограф.

И знакомство моё настоящее с ним произошло не где-нибудь, а в Киево-Печерской Лавре, ему было тогда аж 52 старческих года, и казался он мне, однозначно, монашествующим стариком.

Он был тогда ещё на побегушках, в послушниках, на подхвате, но очень многое мог и знал. Он из невероятно одарённых людей. Во всём.

И вот в первый год моего супружества – мы у него в гостях в Киеве.

Так начался мой роман с Лаврой.

Моя персональная история.

Вначале не без спора и конфликта.

Мне было предложено благочестиво надеть платок как символ скромности и послушания, женского замужнего смирения и бытовой премудрости.

Платок на мне, как на корове седло, и надо понимать почему!

Я категорически отказалась.

Но мне объяснили: для Бога это неважно, корова вполне Ему подойдёт, Он и не смотрит на это!

Тогда зачем?

Если не смотрит, тогда в чём проблема? Буду вообще без платка!

Мне сказали, что вообще нельзя.

Я сказала, что надену в Лавре.

Мне сказали, что это тогда игра, и Богу так не надо.

Он мне не поверит!

Не надо, так не надо, мать его так!..

В платке я по улицам не пойду.

Платки, они ведь тоже разные бывают, мне выдали такой, что не пойду, и всё тут!

Моему мужу попутно открыли секрет, божье, можно сказать, повеление, что он ещё натерпится со мной, наплачется.

Муж бодрился и отвлекался.

Отеческие вздохи не поддерживал.

Мы доехали, дошли до Лавры

Я надела этот дурацкий платок, переступила порог врат и обомлела!

Холодная осень 1994 года, мне 23 года.

Белый город, расписной изнутри, таинственный и благодатный. Архитектура на самом деле в цвете, но город – белый. Тайна.

Я полюбила навсегда.

Я тотчас поняла, что это моё место силы, мой друг, мой врач, мой учитель, мой спаситель.

И неважно, где ты.

На территории Лавры, и этого уже достаточно!

Огромный надел земли на холмах, вверх-вниз вдоль Днепра.

Над Днепром, под блакитним небом.

Свёкр вёл нас всеми самыми заповедными, сокровенными тропами, назидал, открывал те двери, которые невозможно открыть.

По-христиански простил меня за платок, проникся.

Я смирилась с этим нелепым сооружением на моей голове и тихо следовала за ним.

Но на всю жизнь запомнила: я в платке à la russe (по-русски) – как есть дура дурой.

И очень обрадовалась, когда много позже открыла для себя Восток и его хитросплетения на головах восточных женщин.

Моя родня, таки права, я родом оттуда!

Ну а пока я в платке.

Девственная, нетронутая Лавра. Только недавно открытая взору светского мира.

В Ближних пещерах мало людей.

В Дальних вообще никого!

Только безмолвные монахи-хранители.

Наш Николай просит особого разрешения на посещение у встретившегося нам монаха при сане. Кивает на меня, что-то шепчет. Монах долго и пытливо смотрит, следуя своими глазами за кивком, улыбается, кивает головой ответно. Ликованию свёкра нет предела! Мы проходим.

– Что это было?

Первое таинственное посвящение.

С тех пор, раз и навсегда, я попадаю в святая святых везде во всех городах мира.

Туда, куда попасть невозможно, будь ты хоть из мира католиков, иудеев, мусульман, традиционных и всевозможных ответвлений, отклонений, сектантских заморочек, не имеет никакого значения!

Тот монах тогда, в Киево-Печерской Лавре мне разрешил, дал своё божье благословение.

А Бог, как известно, един.

И я пошла по жизни.

Лавра стала моим основным домом в Киеве, постоянным местом прописки.

Творила чудеса, открывала двери, напутствовала, помогала, отправляла в дорогу, открывала невозможные визы, лечила, учила, спасала от смерти.

Однажды я явилась туда со страшным диагнозом.

Всего лишь на один морозный, снежный, воскресный день.

От поезда до поезда.

В тот день как будто все сговорились, было множество удивительных встреч, подарков судьбы, откровений, ночной поезд домой, и только лишь в среду врач.

– В операции нет необходимости! – С досадой в голосе сказал главный врач, уважаемый и широко известный в городе хирург, дружок родительского семейства.

– Ляля! – Он молнией сверкнул глазами на мою маму. – Где таскается твоя дочь?!

Мне было на тот момент 28 лет.

Это Одесса! Это надо понимать!

А я такая! Таскалась и таскаюсь до сих пор.

Но что Лавра для меня? Что мне важно здесь оставить на память прежде всего для себя?

Диалог со свёкром – всегда.

Память о нём и благодарность, молодость моя, надежда на счастье, на семью, упование на Бога, радость зарождения новой жизни.

Во время всех моих трёх беременностей – обязательная возможность приехать и просто побыть там.

Культурный код, филология, психология, история, дивные песнопения, древние фрески, редкие иконы, фолианты книг, Кирилл и Мефодий, Нестор Летописец, Илья Муромец…

Агапит Печерский, таинственный врачеватель, травы да цветы, пасеки, гречишный мёд, соты, запах ладана, вкус просфоры, целительные источники живой хрустальной воды.

Ранее христианство. Возрождение. Всё живое, первозданное, нутряное.

Белый голубь у меня на плече, взгляд одной старицы, которая увидела меня из тысячи, разговор со мной настоятеля всей Лавры.

Зачем ему это?

И вечерняя исповедь у монашенствующего архимандрита старца Нектария, и почти опоздание на поезд.

Доверительный разговор с ним о тайне старинного распева «Знаменный», что звучит лишь один раз в году, в Чистый Четверг Великого поста в последнюю Страстную неделю перед Пасхой.

Память о моей удивительной собеседнице, добром друге, маме молодой несчастной девушки, состоятельной женщине, жене чиновника на правительственном уровне, с которой я работала как психолог.

Она знала Лавру как свои пять пальцев и очень многое мне там открыла. Я благодарна навсегда!

Память о ней, о моей Ирине Николаевне, той, что похожа была на Ингебору Дапкунайте, той Ирине, о которой есть у меня один-единственный стих чернобыльский, о той Ирине, что однажды весной стремительно ушла из жизни в возрасте хорошо до пятидесяти.

Бог дал, Бог взял.

Смерти нет, смерти нет, смерти нет.

Но и жизни нет.

Прежней и счастливой.

И нас прежних нет.

И Коля сейчас, страшно сказать, – где?

И мы все разбросаны по миру.

И Лавра моя далеко, и увидимся ли ещё когда-нибудь?

Всё больше похоже, что нет.

И нет уже старца Нектария, к которому было не попасть, с которым мы говорили больше часа на глазах у очереди до ворот, и где уже тот поезд?!

И обо всём переговорили, всё друг другу сказали, а грехи мои отпустить он забыл, я и напомнила.

– Я, – говорит, – заслушался тебя. – Глаза, – говорит, – у тебя провидческие, средневековые, прозорливые, нечего тебе ни у кого спрашивать, а грехи отпущу, чего уж там!

И это говорит человек в сане!

Уникальный, один-единственный такой.

А Ирина Николаевна в последнюю нашу встречу вдруг сказала: «Я думала сначала, Виктория, это у вас глаза такие мученические, потому что любовь не сложилась у вас, как и у меня. А потом, когда стали работать с вами, поняла: за всех за нас такие глаза, из-за нас. Как с нами такими работать, как справляться!»

Это был наш последний с ней диалог, а мы и не знали.

Я их прячу, эти глаза, на фотографиях так уж точно, рана это, а не глаза.

И мне стыдно. Я, знаете ли, эстет. Раны прятать надо.

Есть подруга у меня тут в Ашкелоне. Мы с ней много времени вместе проводим, она отчего-то любит меня фотографировать.

Так вот она всё время меня просит очки солнцезащитные снять, нравится ей мой взгляд, но я, как могу, сопротивляюсь.

Жизнь прошла, молилась я плохо.

Предавала тебя, Лавра, и не раз. Забывала. Променять пыталась однажды, отвести меня от тебя хотели, но первая любовь, как и последняя, не умирает.

Белыми голубями летят по блакитному небу мои именные записки ко Всевышнему: на литургии, на молебны, на акафисты, на неусыпаемый псалтырь…

Записки многих-многих лет.

Рукописи, знаете ли, не горят.

А это ведь тоже они!

Мои прошения за тех, кого любила и берегла, за кого ответ держала.

Услышал – не услышал?

Спас – не спас?

Вчера, когда ночью узнала, что горит Лавра, загорелась сама.

Я и не знала, что я такая. Я давно живу в другой парадигме. Другая я.

И платка нет как нет, и крест сняла, и трусы не надела.

Но Лавра горит внутри, в самом сердце, в глубине.

Навеки во мне.

Вот оно как оказалось!

Я пью за разорённый дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоём,

И за тебя я пью, –

За ложь меня предавших губ,

За мёртвый холод глаз,

За то, что мир жесток и груб,

За то, что Бог не спас.

Анна Ахматова

Последний тост

1934 год

Когда впервые услышала, была потрясена, хотя было это ещё время, исполненное романтики и наивности сероглазых королей и рук под тёмной вуалью.

До последнего тоста надо было ещё дожить, наломать дров, разувериться, разлюбить, забыть и быть забытой, стать брошенной.

Нет, не любовницей, нет!

Нет, не брошенной женой.

Просто брошенной.

Не любимой, не своей, не родной.

Оставленной один на один с судьбой.

Виктория Николаева

Фотоиллюстрации автора