Елена ХЕЙФЕЦ | Обыкновенная

 ОБЫКНОВЕННАЯ

Валентина закончила отчёт, спрятала бумаги в папку и посмотрела в окно. Там было всё то же, что было до того, как она начала над ним работать — огромное старое абрикосовое дерево и воробьи на нём, а вообще там была весна! Птицы кричали во всю мощь своего воробьиного темперамента, день удлинился, зазеленели остроконечными листьями ветки абрикоса.

— Хорошо возвращаться домой засветло, — подумала Валентина.

Она работает в НИИ двадцать лет. Люди приходили и уходили, мелькали, сбегая от унизительно низких зарплат. Столько людей сменилось за это время, а она все сидит. Потому что нерешительная.  В кабинете с ней работают ещё двое. Молодые специалисты — Артем и Светлана, им где-то около тридцати. Артём заканчивает диссертацию и скоро тоже уйдёт, чего не скрывает от руководителя отделом.

— Люблю старушек! — произнёс Артём.

— В каком смысле? — подняла выщипанные бровки Светлана.

— В общечеловеческом.  Просветлённые у них лица! Они знают то, чего ещё не постигли мы.

— Что в этом странного? Это очевидно. Через три десятка лет и твоё лицо просветлеет. Осталось не так долго ждать, — засмеялась Светлана.

— А ещё мне очень нравится, что они не спешат. Они уже могут позволить себе жить без суеты.

— Артём, им уже некуда спешить!

— Обрати внимание на их умиротворённый взгляд. В нем кротость и покой. А в наших — только остервенение.

Валентине захотелось поучаствовать в разговоре:

— А я вижу в их лицах только усталость. Они устали от жизни.  Нам же просто пора успокоиться и никуда не спешить.

— Ну, вы даёте, Валечка: вся планета бежит, а вы предлагаете остановиться! — возразил Артём. У нас не жизнь, а полёт шмеля Римского-Корсакова.

Разговор иссяк. Валентина давно обратила внимание, что её мнение никому не интересно. Она, видно, говорила какие-то банальные вещи, прописные истины, размышления её были скучны и пресны.

Рабочий день закончился, и все засобирались домой. Зачем зря просиживать, когда за окном весна?

Валентине торопиться некуда. Час уйдёт на дорогу, полчаса на продуктовый магазин. Ничего нового, никаких событий… Дома её ждёт кошка Клементина — Клёма. Старая кошка, наследство от умершей мамы. Капризная, вредная, гребёт своими когтями обои и мебель, ходит по столам, нюхает хлеб и пахнет скунсом. Но её нельзя не любить! Она как живой привет от мамы. Как будто что-то осталось ещё от неё на этом свете… Живое и тёплое.

Валентина спустилась в вестибюль и остановилась у столика с прессой. Вчера его не было. Два метра вестибюля, видимо, сданы кому-то в аренду. Всем надо выживать, и тем, кто торгует газетами, и научно-исследовательским институтам. Газеты она покупала на углу, возле булочной, но почему не купить здесь? Продавец — мужчина в очках и синем лыжном свитере с оленями. Он так улыбнулся Валентине, как будто ждал её прихода всю свою жизнь. Перед такими улыбками Валентина робела. Да и немного ей их доставалось, если по-честному… Она обыкновенная, и знала об этом ещё с детского сада.

— Что желаете приобрести? —  спросил мужчина.

Валентина купила пару газет и журнал «Отдыхай». Там бывают интересные кулинарные советы. Она очень любит готовить. Только готовить некому… Как-то принесла в отдел на Новый год коронное блюдо — курицу, фаршированную блинами, начиненными курагой. Очень много мороки! Смели за секунду, но Артём не вытерпел и съеденное проанализировал тут же.

— Вкуснотища, но это ж какая-то Кощеева смерть получается! Одно в другом, другое   в третьем!

Все засмеялись, да и только. А Валентина расстроилась. Старалась, а тут, оказывается, какая-то Кощеева смерть… С тех пор эту курицу вообще не готовила ни разу.

Дома Клементина встретила у дверей, ластилась, змеёй вилась вокруг ног. Её движения означали: «ждала» и «наконец-то». Валентина включила телевизор, посмотрела новости, поела творог и легла спать. Лежала и думала. Очередная весна. Как-то все оживляются, нарядные, весёлые. Ну почему у неё опять всё, как и было пять и десять лет назад? Она что, женщина-урод? Нет. Просто обыкновенная. А сколько на свете обыкновенных мужчин? Почему ни один не встретился, ни одному не понравилась? Вспомнила маму, всплакнула и уснула…

Утром в вестибюле, когда закрыла за собой стеклянную дверь, увидела стол с газетами.

— Вы сегодня какая-то другая, весенняя! — улыбнувшись сказал газетный мужчина в очках и оленях.

Может, он так всем женщинам говорил, но Валентина после его слов лёгким  ветерком впорхнула в отдел, и целый день вспоминала эту фразу, почему-то боясь не увидеть мужчину вечером. Её опасения оправдались. За  газетным столом стояла девушка. Валентина у неё ничего не купила и потом всю дорогу думала об этом.

Три дня она надеялась его увидеть. Он появился на четвёртый, все в тех же оленях. Валентина была одета в лучшее —  голубой джинсовый костюм с белой майкой  «Адидас». Она выглядела в нем совсем девчонкой.

— Вы сегодня очаровательны! — сказал мужчина.

У Валентины ёкнуло сердце, и она купила у него кучу ненужного.

Через две недели состоялось знакомство. Газетного мужчину звали Владимир Алексеевич, он бывший военный на пенсии.

—  Приходится подрабатывать, не могу сидеть дома.

Это выглядело как оправдание. Теперь её дни состояли из выходов в вестибюль — утром и вечером. Днём стеснялась. Вдруг подумает, что из-за него? Ей вообще было неловко от того, что происходит, хотя ничего в общем-то  не происходило.

Вечером была все та же прогулка домой, булочная и Клёма. Она даже телевизор не включала, чтобы не отвлекаться. Ей хотелось думать о Владимире Алексеевиче. Ночью приснилась мама. Она была с просветлённым лицом и без суеты.

С каждым разом Валентина всё дольше задерживалась у газетного стола. Они вступали друг с другом в какие-то странные разговоры. Владимир Алексеевич рассказал, что живёт с дочкой, что зимой ныряет в прорубь и не ест мяса.

С тех пор Валентина перестала есть мясо. Через месяц мучений она рассказала о работе над собой Владимиру Алексеевичу. Он как-то не удивился, а потом, между прочим, сказал, что уже пересмотрел свой путь и теперь мясо ест.  Валентина тоже стала есть.

Что-то стало происходить с ней такое, что даже Артём  заметил.

— Валя, вы стали другой.

Валентина решила сделать отчаянный шаг и поменяла цвет волос. С тусклого русого на блонд-колор. И стрижку сделала модную — каре. Когда вошла в вестибюль, ей показалось, что Владимир Алексеевич как-то оторопел. Он ей тогда ничего не сказал, а потом,  вечером, вдруг остановил и начал рассказывать о себе всякие подробности. Что жену потерял пять лет назад — ушла по болезни, как живёт с дочкой, и вся его жизнь в этом и заключается.

Вечерами Валентина, надышавшись весенними городскими ароматами шла к Клементине, ела творог и потом думала о Владимире Алексеевиче и о своей несостоявшейся жизни.

У неё что-то похожее на любовь случилось лишь однажды — в студенческие годы, когда всех посылали на картошку. Было удивительно, что картошку должны были собирать исключительно люди умственного труда, будущие Марии Кюри и, возможно, даже Эйнштейны. Каким-то господам при власти эти люди казались самыми бесполезными в существующем строе. Так пусть хоть картошку соберут… Она всё время ощущала себя незначительной и неинтересной. Нужна была только маме. На картошке все крутили романы. Все, кроме неё. Было обидно, её уже тогда отсеяли. На картошке. И тут вдруг Вадим — парень с соседнего курса, который не столько учился, сколько в футбол играл за институт. После танцев позвал погулять. Она согласилась. Первый поцелуй был тогда. Никакого удовольствия. Губы тайком вытерла. Слюняво как-то, стыдно.

— Что ты от всех шарахаешься? — спросил Вадим, ухмыляясь.

— Я не шарахаюсь.

— У всех парни, а ты всё недотрогу из себя  строишь!

Стало обидно, что она опять не такая,  как все. Не умеет общаться, скучная.  Целоваться не умеет. Но во второй вечер пошла. Вадим позвал в поле — там крестьянами были сложены пахучие копны сена. Такой летний гербарий. В этих стогах, (кроме иголки), можно было найти засохшие колокольчики, васильки и полевую гвоздику…

— Пошли, посмотрим на Млечный путь, — сказал Вадим.

И она испугалась, что её больше никто и никогда не позовёт смотреть на Млечный путь.

Пока шли по полю к огромной копне, казалось, что мир вокруг создан только для неё — Валентины. Звёзды почти касались лица, а кузнечики ковали свою длинную ночную песню. Залезли на сено, стали на один стог ближе к Млечному пути. Хотелось быть как все. Потом неприятно кололось сено и опять было стыдно…

Утром Вадим к ней даже не подошёл. Вот, собственно, и все воспоминания. Вот, и вся любовь.

А потом был НИИ, больная мама и её противная  кошка…

А теперь у неё есть какие-то интимные отношения с газетным столом. Ей было неловко и казалось, что весь институт об этом знает. И то, почему она вдруг изменила цвет волос и  купила пару модных нарядов…

Вчера Владимир Алексеевич преподнёс ей букет синих подснежников. Когда она утром подошла  к его столу, он сказал:  «Вы такая необыкновенная женщина!»

Он был очень симпатичный мужчина, такой седой, наверняка мудрый и такой одинокий. Одинокий, как она. У него есть дочь Марина, а у неё только  Клементина.

Она как-то вдруг охладела к работе. Её дни состояли из утренних и вечерних покупок газет.  Валентина всё чего-то ждала. И вдруг утром он ей сказал: «Вы такая милая, и мне хочется сказать вам что-то очень важное. Это пока моя тайна. Вы тонкий человек, и всё поймёте».

Валентина не могла после этих слов работать, не откликалась, когда её звали, сидела контуженая в течение всего дня, торопя  минуты.

Вечером она дождалась, когда отдел покинули все сотрудники, напудрила нос и с сердцем, которое прыгало, как весенний воробей,  спустилась  в вестибюль. Владимир Алексеевич был на месте. Он, как всегда, улыбался. Он ждал её.

— Вы совершенно ни на кого не похожи! Почему-то вы кажетесь мне такой понимающей!

Валентина перестала дышать.

— Вам одной я могу признаться в том, что со мной, стариком, приключилось. Я полюбил! Вы можете себе представить? Я полюбил!

У Валентины перестало биться сердце.

— Как это могло случиться, не понимаю… Ангелина со второго этажа — знаете её? Она такая милая. Не ожидал от себя. Ей-Богу, я влюбился, как мальчишка. Скажите, как мне теперь быть?

Елена Хейфец