В приёмной доктора Милкина сидело несколько человек. Весеннее солнце беззаботно заглядывало в окна и заползало на стены, выкрашенные в приятный сиреневатый цвет. На всём лежал налёт свежести после недавнего ремонта, когда всё блестит и сверкает, ещё не успев запылиться и потускнеть.
В числе дожидавшихся своей очереди, находилась немолодая, в меру молодящаяся дама по имени Оленька. Впрочем, по виду, возрасту и фактуре ей больше подходило бы уважительное Ольга Семёновна, и так её бы и величали, не окажись она в Америке лет двадцать назад в связи с переменой постоянного места жительства. За это время Ольга Семёновна сменила несколько работ и профессий, одинаково незначительных и неинтересных, но сумела в душе сохранить достоинство бывшего преподавателя русской литературы. Более того, это прошлое так глубоко укоренилось, что порой заставляло её мыслить литературными образами. Помимо собственной воли Ольга Семёновна то и дело узнавала в окружающих чичиковых, маниловых и других, не имевших никакого отношения ни к Америке, ни к действительности, в какой она пребывала, но, тем не менее, научивших её сопоставлять, трактовать и обращать внимание на детали.
Такой деталью она отметила, что сиреневатый оттенок стен, заканчивавшихся на¬верху широким бордюром в горошек, указывал на влияние женского пола. В самом деле, волей судьбы доктор Милкин оказался в окру¬жении сплошных женщин. У него были две дочки, жена и кошка, которую считали котом, пока случайно не обнаружилось, что она кошка.
Сама Ольга Семёновна некоторыми душевными свойствами и чертами характера напоминала графиню Марью Дмитриевну, крёстную Наташи Ростовой, которую уважали и побаивались за справедливость и прямоту суждений. В отличие от графини, Ольга Семёновна богатством не обладала и заметного положения в обществе не занимала, но все её знали и привечали, а почтительно, с приятельским оттенком называли Оленькой, потому что она знала всех. И главное, обо всех она знала что-то такое, что освещало их с неожиданной стороны. Так, об одном из влиятельных бизнесменов в городе она знала, что в школе он был хроническим двоечником, без всякого лоска клянчившим что-то списать. Однако все эти сведения Ольга Семёновна хранила в себе, как в сейфе и обращалась к ним только в экстренных случаях, когда требовалось восстановить справедливость. По этой причине всё, что от неё исходило, имело вес и считалось не сплетнями, а новостями.
Впереди перед входом располагался солидный ресепшн, сработанный из стильной формайки с выделкой «под гранит». Из при¬верженности к чистоте русской речи Ольга Семёновна поначалу чуралась некоторых английских слов. Но потом обнаружилось, что без них не обойтись, все эти «benefits», «appointment» и «insurance» выражали требования жизни и, в конце концов, пришлось согласиться и внедрить их в свой лексикон.
Ресепшн отделял приёмную от регистратуры. Здесь команда из двух женщин во главе с миссис Милкин, женой док¬тора, одетые по форме медперсонала, занимались административной работой. Отвечая на телефон, они скользили взглядом по мониторам, что-то писали и перебрасывались словами. Рядом, во всю стену, были развешены в рамках дипломы, свидетельства и грамоты доктора, но поскольку сюда приходили не из праздности, а сугубо по необходимости, их никто не разглядывал, принимая за часть интерьера.
Когда-то доктор принимал пациентов дома, где в нижнем этаже обору¬довал кабинет. Со временем практика разрослась и повлекла за собой перемены. Отгородив личную жизнь от профессиональной, доктор перебрался в отдельное помещение, перестроил его с учётом требований профессии и позаботился об удобствах.
Оглядевшись вокруг, Ольга Семёновна мимолётно отметила, что, судя по всему, дела у доктора идут хорошо. Посторон¬ние мысли набегали и исчеза¬ли, оставляя её с одной-единственной мыслью о зубе, с которым ей предстояло сегодня расстаться.
Всё началось полгода назад, когда от крайнего зуба слева, известного как зуб мудрости, откололся приличный кусок. Тогда же, осмотрев зуб, доктор Милкин, спросил:
— Болит?
— Нет, не болит, — ответила Ольга Семеновна — но как-то мешает.
— Значит, скоро заболит, — заверил доктор. – Вот тогда и вырвем… — и, наткнувшись на недоуме¬ние пациентки, пояснил, что нерв начнёт оголяться.
Доктор Милкин имел свою особую манеру обращения с пациентами. Он не стремился их покорить респектабельностью, на почве которой возникает доверие. Он покорял откровенностью. Увиденную во рту картину, он обрисовывал без прикрас, в простых и доходчивых выражениях, словно делился с приятелем, заранее сообщая, с чем ему предстоит работать. С этого начиналось обоюдное понимание.
Суровый вид кабинета, оснащённого достижениями современной стоматологии, внушал уважительность, но большинство пациентов называло доктора просто Аликом. Доктор не возражал. Он охотно рассказывал о дочках, о кошке, комментировал новости и упоминал в разговоре общих знакомых. Всё это оставляло стойкое ощущение, что Алик Милкин — «свой в доску парень», который по счастливой случайности оказался зубным врачом. Так, пока длилось лечение, он продолжал оставаться Аликом, и только в конце, когда наступало время расчёта, неожиданно превращался в авторитетного доктора Милкина.
Доктор выглянул из проёма двери и, увидев Ольгу Семёновну, кивнул ей как старому другу. Ольга Семёновна скованно улыбнулась, осознав, что осталось немного, её очередь вот-вот подойдёт. В тот же момент внутри что-то сжалось и худшие её опасения стали сгущаться в чёрную тучу. И на то имелись у неё основания, с удалением зуба мудрости ей уже довелось столкнуться.
Когда-то, едва обосновавшись в Америке, у Ольги Семёновны разболелись зубы, один за другим, напоминая какю-то эпидемию, словно они заражались один от другого. Кто-то порекомендовал ей американского доктора Брауна, пожи¬лого, внимательного, с внушительным стажем работы. Эпидемию удалось загасить. Но когда дело дошло до зуба мудрости в правом углу, доктор Браун спокойно сказал, что удалением сложных зубов не занимается и выдал ей направление к специалисту. Ольга Семёновна узнала сложную комбинацию слов «Oral and Maxillofacial Surgery», за которой скрывалась какая-то тайна. В английском она была ещё очень слаба и по-своему поняла, что если бы доктор Браун был математиком, то теперь она получила пропуск в высшую математику.
Специалист, к которому она обратилась, ока¬зался также американцем, мрачноватым, немного¬словным, чем-то похожим на мясника. Процесс удаления Ольга Семёновна прекрасно запомнила. Она явилась в назначенный час. Отнеслись к ней внимательно, задавали много вопросов. Сквозь доброжелательность, во всём ощущалась ответственность, слаженность и серьёзность. Но как раз это и успокаивало. Ольга Семёновна чувствовала, что она оказалась в надёжных руках. Её снабдили инструкциями, как вести себя после удаления, какие могут быть осложнения и что в этом случае делать. Она подписала кучу бумаг, в том числе форму о том, что в случае неблагоприятного исхода, претензии предъявляться не будут. Мысль о неблагоприятном исходе заслоняла зубная боль, и в тот момент об этом не думалось. Позже в регистратуре ей выдали счёт. Ольга Семёновна невольно прищурилась, снова вгляделась в цифры… заранее предствить такую сумму, ей не хватило бы воображения. Но, вздохнув, она утешила себя тем, что всё уже позади.
Доктор Милкин, сравнительно молодой и приятный, с которым имелись общие знакомые, и можно было объ¬ясняться на родном языке, впоследствии заменил ей доктора Брауна. И у доктора Милкина, как она убедилась, получалось ничуть не хуже. Ольга Семёновна прониклась к нему доверием, посещая по необхо¬димости и закрывая глаза на цены, ко¬торые, по её наблюдению, от раза до раза тянулись вверх..
Так было вплоть до сегодняшнего дня. Но теперь, дожидаясь в приёмной, она осознала, что зуб-то совсем непростой, и не на шутку разволновалась. Ведь не зря же её направляли к специалисту. И тогда, несмотря не доверие к доктору Милкину, у неё закрались сомнения насчёт его компетентности в таком сложном деле. А дело казалось ей в высшей степени сложным.
К этому времени злополучный зуб совсем раскрошился и теперь от него оставалось только воспоминание в виде маленького отростка с почти оголённым нервом. «Как же его тянуть, если не за что ухватиться? — недоумевала Ольга Семёновна и внутри у неё всё холодело. Она старалась себя успокоить — Так он ведь доктор. Знает, что делает. — И тут же бросало в жар. — А может, не знает, и всё же берётся… молодой, удалой… может быть, он за всё берётся». В уме прочерчивались параллели, Ольга Семёновна сравнивала то, что ей помнилось с тем, что происходило сейчас, и это не успокаивало. Окружающая обстановка казалась ей легкомысленной, а доктор Милкин слишком самонадянным. Так, из¬мученная сомнениямм, с тяжёлым предчувствием, она оказалась в стоматологическом кресле.
— Ну что? — по привычке спросил доктор, разглядывая рентген. И не дожидаясь ответа, протянул ей какой-то лист и сказал: — Вот, распишись… это для проформы, но если хочешь, -читай.
— Так и есть, — ужаснулась Ольга Семёновна — в случае неблагоприятного исхода… Вдруг, в один миг остановится сердце, и зубы уже не нужны… какие тут уж претензии? — И, собравшись с духом, осторожно спросила:
От такого ответа остатки спокойствия покинули Ольгу Семёновну, словно всё, что могло, сбежало с тонущего корабля, оставив её один на один с судьбой. Внутри что-то замерло и ей показалось, что в кабинете присутствует кто-то третий.
— Чехов, — мелькнула догадка. — Антон Павлович. — И перед её мысленным взором стала разыгрываться «Хирургия».
Доктор Милкин оказывался вовсе не доктором, а простым фельдшером, заменявшим настоящего доктора, который куда-то уехал. В роли дьячка выступала она, с той только разницей, что бедный дьячок ничего не подозревал и шёл на муки с надеждой, а она всё предчувствовала.
Вонзив в десну шприц, с обезболивающим доктор добавил: «Пусть замораживается», и вышел. За стеной соседнего кабинета его до¬жидался другой пациент. «Не любил доктор простоя, — усмехнулась она, заметив, как он на ходу сменил одноразовые перчатки. — Работает, как доблестный многостаночник».
Чувствуя, как постепенно немеет че¬люсть, Ольга Семёновна ни о чём не думала, словно и мысли её онеме¬ли. Страх и волнения довели её до предела, когда казалось, что она пребывает в прыжке, и этим прыжком решится, перескочит ли она на другую сторону или сорвётся в бездну. Сзади, из регистратуры доносились какие-то голоса, но она не прислушивалась. Сердце её колотилось и по всем признакам подскочило давление
И всё же, нельзя было не заметить, что в регистратуре что-то происходило, и в это «что-то», похоже, был вовлечён весь коллектив. Чутьё подсказывало Ольге Семёновне, что за её спиной разыгрывается какая-то драма. Она невольно прислушалась, и узнала взволнованный голос миссис Милкин, говорившей по телефону:
— Ваш insurance уже исчерпан… Да, конечно, я понимаю, что вы уже оплатили… но это было только за мост. У вас ещё остаётся баланс, и вы должны его немедленно оплатить… Послушайте, Гриша, у вас же очень сложные зубы… и вы это сами прекрасно знаете.
Ольга Семёновна поняла, что существует некто Гриша, которому вставили новые зубы, но вопрос остаётся открытым — кто за них будет платить. Возникла недолгая пауза, похоже, что Гриша озвучивал свои аргументы. Но миссис Милкин они не понравились. Послышалось несколько встревоженных нот. Разговор, видимо, накалялся.
Через какое-то время доктор Милкин вернулся. Теперь он не улыбался. Проверив состояние челюсти, он ничего не сказал и вышел.
Медленно отсчитывались минуты, неминуемое ви¬село в воздухе, как грозовая туча. «Будь, что будет», решила Ольга Семёновна и смиренно замерла в кресле.
Голос миссис Милкин метался в широком диа¬пазоне от сочувственных и участливых нот до официальных и требовательных. Из услышанного можно было извлечь, что вышеупомянутый Гриша усыпил бдительность персонала тем, что имел страховку, на всё соглашался и всё понимал. В результате, большая подготовительная работа досталась ему практически в долг. Но Гриша всё время что-то доплачивал и доплачивал и вдруг возмутился. Он начал считать. И сумма всех выплат привела его к заключению, что если у всех людей рот как рот, то у него какая-то прорва.
Ольга Семёновна дотронулась языком до десны и ничего не почувствовала. Удостоверившись в нужной кондиции, доктор Милкин перешёл к действиям. За спиной послышался перестук инструментов, и ей показалось, что доктор выискивал козью ножку. Вот он приблизился, склонился над ней, и…
— Что? — вскрикнула миссис Милкин. – Вы серьёзно? Вы собираетесь прицениться? Теперь, когда доктор проделал почти всю работу, за которую никто не решался браться… когда всё почти зажило, и теперь любая никчемность может на это поставить зубы… вы собираетесь прицениться?
Ольге Семёновне показалось, что доктор всем телом подался к регистратуре, словно в эту минуту дол¬жен был быть там, а не здесь. Но ей показа¬лось. В руке у него мелькнуло что-то похожее на плоскогубцы. «Аннушка уже купила масло…», сверкнуло в уме, словно она за всем наблюдала сверху. Но неотвратимость придала ей твёрдости. Она поняла, что сейчас произойдёт именно то, что ей суждено. И закрыла глаза.
Раздался хруст, она вздрогнула. Слышалось, как колотится сердце и мерещилось, что во-круг плывут облака. «Ещё чуть-чуть…», проронил доктор Милкин.
— Значит, вы отказываетесь платить? — прозвучало из ре¬гистратуры угрожающе холодно.
Ольга Семёновна приоткрыла глаза и увидела над собой суровое лицо доктора. Лицо было вполне спокойно, но в глазах полыхал огонь. На мгновение доктор застыл и не двигался. Не отводя глаз от зуба, он он всматривался в него, как в жертву. У Ольги Семёновны перехватило дыхание и… её ошеломил мощнейший рывок.
— Вот он, красавчик, — сказал доктор Милкин, показывая ей окровавленный корень. И Ольга Семёновна поняла, что она, наконец, приземлилась.
«Золотые руки…», думала она с восхищением, вспоминая огромный, окровавленный корень. Сердце всё ещё колотилось, и по инерции не хватало дыхания. Но осознание того, что всё благополучно закончилось, наполняло её блаженством. Прекрасное чувство освобождения обволакивало её, и теперь ей казалось, что все её страхи были надуманными, и какой-то Гриша ей просто причудился, в реальности его и не существовало. С тампоном на месте вырванного зуба Ольга Семёновна в безоблачном настроении приходила в себя, как вдруг из регистратуры донёсся голос доктора Милкина:
— Хорошо! Если он хочет, — пусть приценяется! Но то¬гда я вытащу у него изо рта всё, что вставил! — и ей показалось, что доктор не шутит.
Всё в один миг перевернулось, словно что-то хрустнуло и разбилось, на глазах превращаясь в осколки. Блаженство, которым только что она наслаждалась, сменилось недоумением. Ольга Семёновна представила себе варварскую картину, как доктор за недоплату срывает у Гриши коронки и рушит мосты. И тотчас в ней вспыхнул протест.
Гриша вновь ожил. Стараясь его представить, она мысленно перебрала всех ей знакомых Гриш, и ни на ком не остановившись, из солидарности выдала: «Держи зубы, Гриша, и никому не отдавай». Но дело было даже не в Грише и не в правах человека, а в самих непреложных законах, на которых держится мир. И будучи частью этого мира, она чувствовала себя оскорблённой. Доктор Милкин вызывал в ней презрение. Больше всего ей хотелось поскорее отсюда уйти и никогда больше не возвращаться.
Недолго думая, Ольга Семёновна вытащила тампон и, потянувшись за сумочкой, направилась к выходу. В регистратуре было всё, как всегда. Здесь ей вежливо выдали счёт. Она небрежно взлянула, затем присмотрелась и едва не закашлялась от удивления. «А вот тут ты прошиб, голубчик», — обрадовалась она. — За зуб мудрости мог бы содрать и побольше… не знаешь ты себе цену… – и невольно глянула в сторону, где на стене красовались в рамках грамоты и дипломы.
Из принципа она решила уйти, не прощаясь. Но доктор Милкин поблизости разговаривал с другим пациентом и, на мгновение забывшись, она по привычке помахала ему рукой. Доктор заметил и улыб¬нулся. А она заметила, что у него на щеке обозначилась прелестная детская ямочка. И опять же, не зная, зачем, глянула на его дипломы.
В самом центре на видном месте, словно доктор больше всего им гордился, был выставлен первый его диплом. Это был диплом медицинского института одного из далёких северных городков. Ольга Семёновна тотчас представила себе снежную глухомань и, словно отматывая назад киноленту, перед ней замелькали кадры: вот Алик стоит на перроне с маленьким чемоданчиком, вот поезд уносит его на север, в ненавистные холода. Его встречает унылый вокзал, тусклые фонари, гололёд. Вдали от дома, акаций и моря, он бредёт заснеженной улочкой к убогому общежитию. А по ночам ему снится мама, коммунальная кухня и запах её знаменитых котлет. Но только здесь у него был шанс поступить в институт, и не сделай он этот шаг, Алик остался бы просто очкариком, а он ещё с детства мечтал стать доктором Милкиным.
Ольга Семёновна давно могла бы уйти, но она всё стояла, разглядывая грамоты и дипломы, присвоенные уже в Америке, вчитывалась в названия стоматологических дисциплин, которые по-английски вряд ли смогла бы даже произнести. И вспоминала тот блестящий рывок, похожий на мощный аккорд. И теперь доктор Милкин казался ей пианистом, который так виртуозно сыграл, что покорил своим мастерством и, несмотря ни на что, заслуживал аплодисменты. «Ну что ж, — смягчилась она, – если доктор хочет красиво жить… Конечно, не в деньгах счастье… во всех этих «ролексах» и «мерседесах», но если уж так ему хочется, разве он не заслужил? Вон он сколько учился, сколько преодолел…» И с обрывками этих мыслей Ольга Семёновна вышла на улицу.
На улице расцветала весна. Предшествовавшие недели с метаниями от боли, которая то накатывала, то отпускала, настолько её измотали, что она не могла ни о чём, кроме зуба, думать и ничего не замечала вокруг. Она и не заметила, как пригревало солнце, расправляли ветви деревья и цветы выпускали первые лепестки. И теперь, выйдя на улицу, она обомлела, словно её окатило волной и вдруг на её глазах совершилось волшебное превращение.
Улица походила на картинку из рая. На деревьях, перешёптываясь, неумело шелестели молодые листочки. Солнце роняло золотистые блики. Ольга Семёновна жадно вдыхала весенний воздух, словно наверстывала упущенное, различала невневнятые ароматы и в душе её поднималась беспричинная радость Эта внезапная радость заслоняла и Гришу, и доктора Милкина. Всё, что недавно её возмущало, теряло накал, касаясь её лишь постольку-поскольку. Душа её словно выпорхнула из тела и беспечно парила, упиваясь свободой. А вокруг, куда ни взгляни, всё дышало, шептало, переливалось, отражая в себе величие жизни. И всем своим существом вторя весеннему многоголосью, Ольга Семёновна признавалась, что жизнь прекрасна, особенно теперь, когда она поняла, что жизнь продолжается и ничто её не омрачает.
Но прошло какое-то время, душа возвратилась в тело и она незаметно стала собой. А тут и графиня Марья Дмитриевна подала голос, требуя расставить точки над «i», и восстановить справедливость. Но странное дело, справедливость как бы прикидывалась хамелеоном, всё время меняясь и ускользая, словно всё зависело от того, с какой стороны посмотреть. Сочувствие к Грише к этому времени вполне уживалось с уважением к доктору Милкину и Ольге Семёновне хотелось просто их примирить. Но графиня недовольно поморщилась, давая понять, что так не пойдёт — кто-то должен быть виноватым.
И тут Ольгу Семёновну осенило! Ведь у Гриши была страховка, и если бы она всё оплатила, каждый бы получил своё и не возникло бы никакого конфликта. И сразу всё расставилось по местам. Защищая обоих — и Гришу, и доктора Милкина, — она представила себе страховую компанию в облике отвратительного животного по кличке «insurance», с когтями, шипами, как у дракона. Орудуя хитроумными сносками и поправками, оно лишало Гришу зубов и вынуждало доктора быть бессердечным, а само процветало.
«По какому праву…», возмутилась Ольга Семёновна. Она уже собралась заявить, что вместо того, чтобы наживаться, нужно думать о людях и давать на их нужды деньги… как вдруг подул ветерок, где-то рядом чирикнула птичка, мысль куда-то вильнула и…
Если будешь всем давать,
Поломается кровать! — само сорвалось с языка.
Видимо, таков был ответ на её обвинения, но возражать не хотелось. Рифма звучала так интригующе, что Ольга Семёновна кокетливо улыбнулась и точь-в-точь, как некогда Оленька, игриво сверкнула глазами и вспомнила себя молодой.
«Новый Континент» Американский литературно-художественный альманах на русском языке
