Марат БАСКИН | Как и было для папы

Как и было для папы

Иллюстрация М. Горшмана к «Путешествию Вениамина Третьего».

Вспоминая классиков идиш, все всегда вспоминают великого Шолом-Алейхема. И часто на этом их воспоминания заканчиваются. А мой папа вспоминал и Ицхока-Лейбуша Переца, и Менделе Мойхер Сфорима. Он прочитал их в школьные годы, когда учился в еврейской школе. Он часто пересказывал мне их истории, ибо прочитать их я долго не мог: их книг не было. И помню радостные глаза папы, когда он принес на моё шестнадцатилетие два небольших томика Ицхока-Лейбуша Переца и Менделе Мойхер-Сфорима, с прекрасными иллюстрациями Михаила Горшмана.

Перец родился в польском городке Замостье, Мойхер-Сфорим — в местечке Копыль, Минской губернии. Грустные истории и Переца, и Мойхер-Сфорима не похожи на проникнутые еврейским юмором истории Шолом-Алейхема. Их герои часто одиноки, своеобразны, этакие еврейские чудики, которых сделала этими чудиками их горькая жизнь.

Бродят в поисках счастья Вениамин и его друг Сендер, герои повести “Путешествие Вениамина Третьего” Менделе Мойхер-Сфорима.

Два еврея из местечка Тунеядовка, два неудачника: один, помешанный на книгах о путешествиях и потому считающий себя Вениамином Третьим, после известных путешественников прошлого, и Сендер, такой же неудачник, как и Вениамин, прозванный Бабой, за полное подчинение жене и вечную занятость домашними делами, ищут счастье. Но разве можно его найти? И единственным их счастьем стало то, что, отданные кагалом в рекруты, они были признаны, после рассказа о своем путешествии, сумасшедшими и отпущены на волю. Путешествие окончилось. Как однажды сказал Вениамин:

— Что же поделаешь, как говорится, сватовство не состоялось, — снова в девках!

Такие они еврейские Дон-Кихот и Санча Панса.

И счастье в рассказе “Семейное счастье” Ицхока-Лейбуша Переца о Хаиме-носильщике, совсем иное, чем счастье героев Шолом-Алейхема. Когда ребе объясняет Хаиму, безграмотному простому носильщику, мечтающему о царстве небесном, что так, как он делает богоугодные дела, то попадет в рай, Хаим заволновался:

— А моя жена?

— Когда муж сидит в райском кресле, жена уподобляется скамеечке под его ногами, — объяснил ребе.

И, придя с вечерней молитвы домой, Хаим увидел свою Хану, читавшую Тору и сердце его больно сжалось. И он сказал:

— Нет, Хана, я не хочу, чтобы ты была скамеечкой под моими ногами… Я наклонюсь к тебе, подниму и посажу рядом с собой. Нам так хорошо вместе! Слышишь, Хана, ты обязательно будешь сидеть со мной на одном стуле!

Для меня всегда рядом Шолом-Алейхем, Менделе Мойхер-Сфорим и Ицхок-Лейбуш Перец. Как и было для папы.

Марк Шагал «Старик и деревня»

Я иногда перечитываю свои маленькие повести. Даже не всю повесть, а какой-нибудь кусочек из неё: на какой странице откроется. Скажу вам, что автор перечитывает свое, как будто возвращается в те дни, когда это писалось. У каждого написанного произведения есть свое время. В иное время оно не может написаться. Должно совпасть множество обстоятельств, чтобы возник именно этот сюжет, пришли на бумагу именно эти строчки. Это таинственное время, загадку которого не дано разгадать никому.

Просыпаясь в пять утра, я неожиданно не тянусь к недочитанной с вечера книге, а ищу в Kindle своё, и начинаю читать. И вспоминаю, то время, когда всё это писалось. Счастливое и горькое. Сладкое и соленное. Как будто пишу по-новому….

Поль Сезанн «Натюрморт с яблоками и апельсинами»

Не спалось. Думал.
Есть три типа писателей. Те, произведения которых надо читать медленно, про себя, боясь пропустить запятую или точку. Есть, которых надо читать вслух, прислушиваясь к звучанию слова. И есть те, которых надо слушать в исполнении самих авторов, улавливая аспекты, которых нет в напечатанном тексте. И у тех, и у других есть свои поклонники. Кто из них лучше, не мне судить. Я люблю произведения читать медленно, про себя, откусывая по кусочку, как я ем мои любимые яблоки, наслаждаясь сладостью и кислинкой.

Акварель писателя, лауреата Нобелевской премии Германа Гессе 

Для настоящего писателя каждый день — писателя. А самый главный праздник Писателя у каждого писателя свой, это когда поставлена последняя точка в его рассказе, повести, романе… Издание книги или опубликование произведения — уже более мелкий праздник по сравнению с этим. Хотя в молодости я думал по-иному. Это было счастье, восторг, радость увидеть напечатанным свои строчки.

Помню, когда в юмористическом белорусском журнале я напечатал всего один афоризм! Всего один! А радости было, как будто был напечатан роман. Я скупил все журналы в киоске, удивив киоскёршу, которая, наверное, подумала, что в журнале фельетон про меня, и я скупаю его, чтобы не прочитали горожане. А сколько было радости у бабушки, мамы и папы. И я за него получил гонорар, что еще раз повысило мою радость.

А сейчас я уже даже не храню журналы с моими рассказами, ибо они не доходят в моё далеко. И довольствуюсь, что в сети могу посмотреть публикацию. Да и последняя точка не приносит мне праздник. Ибо я, закончив произведение, начинаю волноваться, смогу ли я написать новое.
И остается лишь один праздник, когда пишется. Длинный праздник длиною в рассказ, повесть… Про роман молчу, ибо я не мастер романа.

***

В детстве я очень любил читать книги о путешествиях в разные страны. И, кстати, тогда много издавалась таких книг, написанных прекрасными журналистами. Было даже специальное географическое издательство. Жалко, что не запомнились авторы этих книг, может потому, что они были авторами одной-двух книг. Но сами книги запомнились и мастерством авторов и даже обложкой.

Где только не побывал я благодаря этим книгам, что только не узнал?! В глубинах Африки, где существует неведомый Васькин мыс, среди карликов-бушменов Найроби и великанов-масаи на Мадагаскаре, любовался ритуальными танцами на Бали, в Индонезии, бродил по сельве вдоль великой Амазонки, удивлялся, что громадные ворота с двумя поперечными перекладинами перед храмами синто в Японии — всего лишь символический насест для петуха, который разбудил богиню солнца Аматэрасу, охотился на тигров-людоедов в джунглях Индии, вглядывался в спокойное величие Великого Каньона в Неваде…

Я даже не мечтал побывать в этих далеких и невозможных для меня краях, мне хватало для воображения книг. И даже сейчас, когда в принципе, осуществимо любое путешествие, правда, ограниченное возрастом и финансами, чувство прикосновения к миру осталось от этих книг. И, когда знакомые, возвращаясь из различных круизов, начинают рассказывать мне об увиденных странах, я вспоминаю об этих местах из прочитанных в детстве книг, и обескураживаю их неожиданным вопросом, на который у них нет ответа. И мне становится жалко, что они не читали этих книг.

***

Как-то я рассказывал своему соседу-голландцу, чьи предки поселились в Нью-Йорке, еще когда он назывался Нью Амстердам, про свое маленькое неприметное белорусское местечко Краснополье, и он, улыбаясь, продекламировал мне маленький неприхотливый стишок президента США Рузвельта, которого всегда цитировал при разговоре со мной, напоминая, что он тоже из голландцев:
Delegates from many states
Favor local candidates.
But there always will be one
Place where I’m the favorite son.
(Делегаты многих штатов
Любят местных кандидатов.
Для меня же штат един,
Тот, где я любимый сын!)
И добавил:
— Каждый хвалит то место, где провёл своё детство.

Где-то в третьем классе я прочитал детское издание знаменитой книги Джонатана Свифта “Путешествия Гулливера”. Конечно, в то время для меня это была приключенческая книжка. Была она с прекрасными рисунками, и я подолгу рассматривал их. Если на первых рисунках Гулливер возвышался над лилипутами, то во второй части, сам уже маленький, как лилипут, смотрел снизу вверх на великанов. И, не знаю почему, но я, читая эту книгу, пришел к мысли, о которой может быть Свифт и не думал: я вдруг понял, что каким бы ты не был великаном перед одними, перед другими ты будешь лилипутом. В тот же день я поделился с папой этой мыслью. Папа погладил меня по голове и сказал:
— Вот поэтому никогда не строй из себя великана. Но и никогда не чувствуй себя лилипутом! — и добавил: — Понял, юный философ?
Я кивнул, что понял. Но понял я эти папины слова значительно позже.

Юрась Герасименко «Лето».

Глядя на картины, я стараюсь разглядеть их будущую судьбу. Ибо настоящие картины обладают удивительным свойством, удаляясь от времени создания, они становятся всё более и более известными. Великая Сикстинская мадонна Рафаэля долго прозябала в забытом всеми городке Пьяченце, и если бы её не перевёз в Дрезден саксонский курфюрст, может быть, так и осталась неизвестной. При этом агенты курфюрста искали картины художника, хранящиеся в Риме, которые по мнению того времени считались более ценными.

Как-то мы с Юрасём Герасименко размышляли об этом. Было уже за полночь. Друг отошел на какое-то расстояние от своего мольберта, посмотрел на только что законченную графическую работу, и, улыбнувшись, грустно сказал:

— Говори, не говори о будущем картины, а хлеб надо кушать сегодня…

***

Шишкин «Болоты. Полесье»

В юности гонялся за маленькими дефицитными томиками любимых поэтов. Восторгался их стихами. Сейчас спокойно читаю огромные тома любимых мною когда-то поэтов. Собрание всех стихов в одном томе! Радуйся, читатель! А почему-то грустно. Эти тома мне напоминают наши белорусские болота. Где кочками-бугорками возвышаются по-настоящему прекрасные стихи. Но добираясь от кочки до кочки, у многих надо забираться в болотную жижу едва ли не по горло. А у иных находишь одну кочку и стоишь на ней, не зная. куда дальше податься. И лишь у единиц эти кочки вплотную прижаты к друг другу, нет просвета, одна сплошная дорога! Идешь по ней, и душа радуется! И хочется, что бы она не кончалась. Тянет назвать имена, но я не литературный критик. И мнение мое сугубо личное. Промолчу.

Cамая отрицательная рецензия может принести автору больше пользы, чем самая положительная. Все зависит от таланта критика и его честности. Помню, как буквально ошеломила меня внутренняя рецензия издательства на мою детскую книжку. От моих рассказов была не оставлена даже точка. Друзья мне сочувствовали, говоря, что перед этим критиком дрожали даже тогдашние классики.

— Не повезло, что твоя книга попала к нему, — успокаивали они меня.

И я так думал. Вначале. Но перечитав раз десять рецензию и столько же раз свою рукопись, я понял, что критик прав. ПРАВ!

И я решил новую книгу обязательно показать ему. Нет, я не писал, оглядываясь на рецензента. Я писал, как писалось. НО слова критика жили во мне сами собой. И где-то через год я принёс в издательство новую рукопись и попросил отдать её почитать вначале критику, который вернул мою предыдущую книгу. Зная, что в издательстве не принято, чтобы автор сам говорил, кому отдать на рецензию свою книгу, добавил, что потом можете отдать на рецензию любому.

— На что тебе это надо, — чуть ли не уговаривала меня младший редактор. — Опять получишь отрицательный отзыв! И что тогда!

— Ничего, — говорю, — значит, я не дорос до книги.

И тут, на моё счастье, этот критик сам появился в редакторской комнате. Редакторша поджала губы и всем своим видом попыталась мне внушить, чтобы я молчал. Но я, улыбнулся ей, и протянул рукопись критику.

Он очень удивился моему желанию. Но взял рукопись и обещал прочитать. И я ушел.

И стал ждать. Честно скажу, ждал с волнением. Через месяц я получил от критика письмо. Открыл конверт дрожащими руками, сам для себя решив, что, если и опять меня раскритиковали, я все равно буду писать. Все равно! И опять отдам рукопись на рецензию этому критику. Опять.

Но пробежав первые строчки, не поверил глазам.
“Поздравляю с творческой удачей…..
…………………………………………………………….”

Остановлюсь и поставлю многоточие. Просто скажу, что это письмо и сейчас напоминает мне, что никогда ни надо сдаваться. Даже, если путь к победе не простой!

А с этим критиком мы стали хорошими друзьями!

***

В начале, в молодые годы, я записал эту фразу так:
В поэзии тысячи описаний утра. Но самое прекрасное описание утра дал Христофор Колумб. «Que era plazer grande el gusto de las mananas!» — написал он в дневнике. “Удовольствие от утра самое большое удовольствие!»

А сейчас добавлю. В старости это особенно чувствуешь..

Марат Баскин