Елена ХЕЙФЕЦ | «Зачем вы, девушки, красивых любите»

 

«Зачем вы, девушки, красивых любите?»

Окончив первый курс филфака, я выбила себе в институтском секретариате комсомола путёвку в строительный отряд для летнего созидательного труда в какой-нибудь далёкой деревне. Комсомольские вожаки, отметив мою субтильность, пригрозили трудностями, но в списки внесли. Я мечтала об этом: мне снились дальние дали, и новые впечатления, приправленные    строительными буднями. На деле оказалось, что трудности я себе очень преуменьшала, а будни романтизировала.

Деревня была самой обыкновенной и называлась Сампур. Вместо приключений был подъём в шесть утра, тяжёлый физический труд, плохо организованный быт и отвратительная пища. Я не роптала. Хотела трудностей — получай, комсомолка! К вечеру тряслись руки, и я уже не помнила, как добиралась до кровати.  Но сдаваться я не собиралась, я ехала за жизненным опытом.

Началом моей трудовой деятельности было всего несколько  простейших движений: взять ведро с цементным раствором и поднести его к ребятам, которые выкладывали кирпичную стену коровника. Всего десять-пятнадцать шагов: нагрузила-подняла, понесла-принесла. Ведро было тяжелейшим, и с каждым разом оно казалось всё тяжелее, а промежутков для отдыха не было совсем. Со мной одновременно эту работу выполняла ещё  одна такая же пигалица. Едва я относила ведро с раствором к каменщикам и возвращалась, как меня уже ждало следующее. Адская была работёнка! От  усталости я валилась с ног.

Через неделю меня и ещё тройку дохлятин отправили на кирпичный завод. Там мы работали грузчиками. Легче не стало, стало тяжелее.  Кирпичный завод заслуживает отдельного рассказа. Но сейчас о другом.

Как-то вечером командир отряда собрал нас и сообщил, что от него требуют работу агитбригады,  мы должны её быстренько сколотить и с песнями-плясками ехать в поля, где колхозники убирают урожай. Никаких сцен, никаких стульев и микрофонов! Зрительный зал — чисто поле.

— Кто поедет?

Воцарилась тишина. Работали мы без выходных, и всем хотелось отдохнуть, но петь и плясать в полях никто не собирался. Робко было поднято три руки.

— Мало! Нам надо хотя бы номеров пятнадцать! Такой мини концертик. На два дня освобождаю от работы. День на репетицию, день — на выступления перед колхозниками. Полей, как вы понимаете, много…

Почему-то вдруг все выразительно посмотрели на меня. Вероятно, подумали, что если из меня грузчик так себе, может быть, хоть в артистки сгожусь.

В институте за первый год учёбы я прославилась сочинительством   стихов и танцами. На смотре художественной самодеятельности я солировала, танцуя чардаш и участвуя в нескольких современных танцах.  Но танцевать среди лопухов в придорожной пыли было совершенно невозможно.

— Да, — заявил командир отряда, забыл предупредить:  аккомпанемента никакого нет, ни баяна, ни рояля в кустах. Одна гитара.   Успеха ради, отпускаю Владика с нашим любимым музыкальным инструментом, хотя он нам и тут, на кладке, позарез нужен. Председатель колхоза даёт нам машину, которая будет возить вас в несколько точек. Колхозницы вас уже ждут. Их тяжёлый труд надо разбавить хорошими впечатлениями и поднять настроение.

И тут я вспоминаю, что пела в школьном хоре. Всегда. С третьего класса. Мы пели пафосные песни про партию, Ленина и счастливое детство.  Мне это очень нравилось — было некое сопричастие  с чем-то особенным. Но хоровое пение — это одно дело, там за чужой спиной можно и петуха дать, но «а капелла» в полях — совсем уж другое. Словно прочитав мои мысли, ко мне подошёл командир. Ему очень хотелось, чтобы внутренний голос его не обманул:

— Поёшь? — строго спросил он.

— Пою! — уверено ответила я, удивляясь своей наглости.

— С тебя три песни! Можешь репетировать. Завтра выступаем.

Я судорожно начала рыться в своей никудышной памяти, пытаясь вспоминать слова хоть каких-то песен, но ничего не нарыла. Кроме «Ленин всегда со мной», «Что тебе снится, крейсер «Аврора» и «Взвейтесь кострами синие ночи…».

Пятнадцать минут позора и всё, — взяла  я себя в руки. Я ведь знаю множество стихов любимого Есенина. Хорошо знаю и песни на его стихи. Так я подсобрала для своего сольного номера три есенинские песни: «Не жалею, не зову, не плачу», «Клён ты мой опавший» и «Отговорила роща золотая». И в довесок я надумала спеть народную песню «Ромашки спрятались, поникли лютики», решив перевыполнить план. Я удалилась в посадки подальше от лагеря и начала там репетировать. Голосила я очень старательно. Народ потом ржал, что я всех ежей распугала.

Спала я плохо. Мне мерещился мой полный певческий провал. На утро я оробела напрочь, до полного одервенения, схожего с параличом и очень сожалела о своём дерзком решении петь в одиночку. От страха ноги не шли, а голова не  соображала.

В середине дня нас погрузили в грузовик и повезли в поля. Я к тому времени окончательно потеряла дар речи. Я  осознавала, что это будет позор уже не только на весь Сампур, но на всю вселенную.

Артистов выгрузили на дороге. Всё было в аккурат, как обещали: вместо сцены трава, а зритель ещё вообще не подтянулся. Где-то вдали, в рядках, где колосилась свёкла, были видны их согбенные фигуры. Колхозный бригадир пошёл в рядки, распрямил тёток и привёл к артистам. Был обеденный перерыв, и они должны были ещё успеть покушать. Двадцать  колхозниц расположились перед нами среди клевера и ромашек.

Измученные от жары и тяжкого труда женщины были с красными  загорелыми лицами и натруженными руками. Они устало обмахивались снятыми с голов платками. Потом разложили их перед собой, соорудив скатёрки, на которых появилась припасённая снедь — редиска, зелёный лучок, варёные яйца, сало.

Я смотрела на все эти приготовления к концерту и думала только о том, что ничего не помню.

Бригадир торжественно объявил, что счастливая случайность забросила агитбригаду юных артистов в колхозные поля для радости и хорошего настроения трудящихся масс. Это, дескать, вам благодарность за  самозабвенный труд и перевыполнение плана. Было очевидно, что перед нами  зритель  не избалованный. Но мне от этого легче не становилось.

Тут меня ещё и предательски пихнули в спину со словами «иди уже!», хотя первой должна была выступать Светка.

Я помертвела, сделала несколько шагов вперёд, чтобы как-то обозначить сцену и встала в густую траву ничего не помнящим соляным столбом. Мой взгляд был прикован к рукам одной из колхозниц, которая чистила яйцо. Макнув его в соль, она целиком отправила его в рот, успев  при этом хрумкнуть ещё и редиской.

Зритель ждал, я молчала. Тётка с яйцом, поняв, что она меня смутила,  улыбнулась и сказала:

— Ты нас не бойся, детка! Пой. А мы поедим. Голодные мы. С утра не емши, — и снова хрумкнула редиской.

Она словно волшебной палочкой взмахнула, онемелость и отупелость  меня отпустили, и я   вспомнила слова.

Первой песней пошёл «Клён». Я очень старалась, мне самой нравилось, как мой голос улетал куда-то в небо. Вокруг стрекотали кузнечики и порхали рыжие бабочки. Лёгкий тёплый ветерок подхватывал мою песню и нёс её над полями и пашнями в облака к юрким стрижам и ласточкам. И мне от этого было очень хорошо на душе. А ещё было здорово, что я не на сцене, а стою в траве, под шелестящей берёзой, а передо мною  загорелые уставшие лица с красивыми добрыми глазами. Женщины улыбались мне и громко хлопали. Их лица светились. А когда я добралась до «Ромашки спрятались…», тётки, отставив еду, затянули вместе со мной  знакомую песню. И так у нас хорошо получилось петь её вместе, особенно там, где про любовь. Прямо до слёз… Когда песня подошла к концу, женщина, расколдовавшая меня от паралича, сказала:

— А что, детонька, давай-ка ещё  разок споем эту… про любовь!

И мы запели. «Зачем вы, девушки, красивых любите? Непостоянная у них любовь»…

И было красиво, и грустно, и светло. Мне потому, что я знала, что моя любовь ждёт меня впереди.

А им…

Кто знает, встречали ли они её вообще в своей жизни — эту любовь…

Елена Хейфец, г. Днепр.

Фотоиллюстрация Натальи Волковой