Эмилия ПЕСОЧИНА | С таким именем

С ТАКИМ ИМЕНЕМ

Сперва я думала: к столетию со дня рождения папы надо написать что-то грандиозное… Но потом решила: нет, я просто расскажу его жизнь. Папа не летал в космос, не покорял Эверест, не осваивал Антарктиду. И всё же… Не всякий полярник смог бы прожить такую жизнь, как папа… Вот послушайте… Точнее, почитайте…

Известная мне история еврейской ветви моей родословной начинается с поселка Песочин Харьковской губернии. Он возник на территории древних скифских поселений, скорее всего, в конце семнадцатого века и получил свое название от речки Песочной (ныне почти пересохший приток реки Уды). Во второй половине девятнадцатого века там обитало чуть больше тысячи человек. Как известно, указом императрицы Екатерины II от 1791 года иудеям разрешалось проживание только в черте оседлости — специально оговоренных населенных пунктах городского типа, так называемых местечках (их списки прилагались к указу). Но для некоторых категорий еврейского населения, в частности, для ремесленников, было сделано исключение. Им дозволялось селиться в небольших поселках вблизи крупных городов, в число которых входил и Харьков. Мужчин-евреев регистрировали по именам, а фамилию часто давали по названиям поселков или местечек.

Вот так и появился в поселке Песочин сапожник Абрам Песочин. Его жена взяла себе русское имя Любовь. Ее настоящего еврейского имени я не знаю. Любовь родила мужу, ни много ни мало, тринадцать детей. Среди них был и Анца — мой будущий дедушка Аншель Абрамович, рожденный в 1889 году. Именно он наследовал дело отца и продолжал сапожничать до тех пор, пока его не рекрутировали в царскую армию. Вскоре началась первая мировая война, и молодой солдатик во время боевых действий получил огнестрельное ранение в ногу, после чего был признан негодным к воинской службе и демобилизован. Хромота сохранилась до конца жизни. Я помню дедушку Аншеля всегда с деревянной резной тростью. Она перешла по наследству к моему папе и служила ему опорой в преклонном возрасте. Семейная реликвия сейчас хранится у папиного внучатого племянника.

Но вернемся в поселок Песочин. Настали смутные времена революции, гражданской войны. Закон о черте оседлости был отменен Временным правительством в 1917 году. В начале двадцатых годов прошлого века семья Песочиных перебралась в Каховку. Я пыталась выяснить, что ее заставило сменить место жительства. Однозначного ответа я не нашла, но наткнулась на запись о создании в 1922 году на территории поселка артели (колхоза) «Червоний незаможник» («Красный бедняк»). Вряд ли идея коллективизации пришлась Аншелю по душе, и, возможно, именно поэтому он отправился в южные земли в поисках лучшей жизни.

Вскоре он женился на Эльке Тительман, и 1926 году у них родился первенец Айзик (нареченный так в честь Элькиного отца), а два года спустя дочь, получившая имя Бруха. Мой дед был человеком религиозным, посещал синагогу и, видимо, не принимал во внимание, каково будет его детям жить при советской власти с такими неблагозвучными для славянского уха именами (кстати, моя тетка, уже будучи взрослой, официально стала Беллой, а Элька сменила имя на Елену — в семье ее называли Еля).

Айзику 10 месяцев

Жизнь в стране постепенно «устаканивалась», и Песочины решили вернуться в родные места. На этот раз они поселились уже в самом Харькове, неподалеку от Конного рынка, и мой дед снова принялся за сапожное ремесло.

Айзик рос крепким мальчишкой, с младенчества отличался отменным аппетитом, мог в один присест умять три бутылочки жидкой манной каши, за что получил прозвище «дядя Пуд». В семье малыша любовно называли Айзюля, а то и вовсе Зюля. Конечно же, соседские мальчишки, а позже и одноклассники, немедленно придумали дразнилку «Зюля-Козюля». Но Айзик быстро отучил их от этого, пуская в ход уже в детстве увесистые кулаки. И всё же сверстники то и дело напоминали мальчику о еврейском происхождении, издали кричали: «Скажи «кукугггуза» («кукуруза»)!» или «Ж…д — по веревочке бежит!» — и поскорей убегали, чтобы не получить тумака. Возможно, из-за этого мой будущий папа стал сильно заикаться, и ответы у школьной доски стали для него сущим мучением, тем более, что в ответ на запинающуюся речь с парт сыпался град насмешек. Но всё же нашлась добрая душа. Кто-то из соседей посоветовал: «Говори очень громко и очень медленно!» Рекомендация оказалась чудодейственной — и уже через несколько месяцев заикание навсегда исчезло.

Айзик школьник

Снова настали страшные времена… В октябре 1941 года гитлеровцы вплотную подступили к Харькову. Аншель и не думал об эвакуации. Опыт первой мировой войны и предыдущей немецкой оккупации не предвещали ничего плохого. Сапожник говорил жене: «Немцы — нация культурная! Будем себе жить, как жили… Сапожники при любой власти без работы не останутся». Элька не возражала: мужу виднее.

Красная армия уже уходила из города. В одну из последних ночей перед отступлением на ночевку к Песочиным попросился лейтенант (имя его мне неизвестно) и был принят радушно, накормлен досыта. Он уже знал, что ждет евреев на оккупированных гитлеровцами территориях. А, судя по застольной беседе, милая еврейская семья даже не подозревала о своей будущей печальной участи. Глава семейства был настроен более чем благодушно и даже слышать не хотел о том, что Харьков следует немедленно покинуть. Тогда офицер отвел в сторонку пятнадцатилетнего Айзика и коротко, но ясно обрисовал ему истинное положение дел, при этом пообещал помощь с отъездом.

Айзик подросток

Несомненно, подросток обладал уже недетской волей и серьезностью. Ему удалось переубедить отца. За одну ночь семья собрала свои нехитрые пожитки, а лейтенант сдержал слово и утром подогнал к дому грузовик, а также помог с посадкой в уходящий на юго-восток поезд. На следующий день немцы вошли в город. Через два месяца двадцать тысяч евреев были расстреляны в Дробицком Яру под Харьковом.

Состав под бомбежками уходил все дальше от фронта. После долгих мытарств Песочины прибыли в предгорья Тянь-Шаня — узбекский город Чирчик, недалеко от Ташкента. Их определили на постой к местным жителям. Аншель Абрамович тяжело перенес дорогу и был не в состоянии работать. А жить было не на что. И тогда сын снова принял тяжелое решение: не оставляя школу, пришел в горячий цех военного завода учеником молотобойца. Ковали раскаленное железо. Температура воздуха в цехе доходила до полсотни градусов. А мальчишка стоял и бил тяжеленным молотом туда, куда ему указывал наставник. И продолжал учиться. И кормил семью. И если это не маленький подвиг, то поправьте меня.

Айзик с отцом Аншелем в эвакуации

Вот так юный Айзик и жил в эвакуации. В 1943 году он окончил среднюю школу. Идти по стопам отца (уже вернувшегося к работе) парень не собирался. Он хотел получить высшее образование и подал документы в Одесский институт кораблестроения, к тому времени пребывавший в эвакуации в Астрахани, и был туда зачислен. Начались занятия. Стипендия была крошечная, ее хватало только на самое скудное пропитание. К тому же в Астрахани отнюдь не редкостью была малярия. Не миновала сия чаша и студента-первокурсника. Тяжелый озноб и высоченная температура отнимали все силы. Ухаживать за больным было некому. Все же молодой организм преодолевал очередной приступ лихорадки — и учеба продолжалась. В феврале 1944 года, достигнув возраста 18 лет, имевший бронь студент Песочин пришел в местный военкомат и подал заявление с просьбой отправить его на фронт для участия в боевых действиях. Просьба была удовлетворена. Новый боец рвался как можно скорее внести свой вклад в победу над фашизмом. Однако его отправили в сибирскую тайгу для обучения военной профессии.

На беду, лейтенант, командовавший подразделением новобранцев, оказался отъявленным антисемитом (какие разные встречаются лейтенанты!). Парень с красноречивым именем «Айзик» и отчеством «Аншелевич» сразу это почувствовал на собственной шкуре. Начались издевки, сперва словесные, затем перешедшие в физические (гауптвахта по каждому ничтожному поводу, бесконечные наряды вне очереди и прочее). Рядовой Песочин не стерпел, ответил. Правда, только словами. Но этого оказалось достаточно. Его без суда и следствия и при полной поддержке остальных солдат обрекли на медленную, мучительную казнь.

С Айзика сорвали одежду и почти голого бросили в специально вырытую глубокую яму, без еды и воды. В разгар таежного лета в воздухе носились полчища беспощадного жгучего сибирского гнуса. Они немедленно набросились на беззащитное обнаженное тело, нанося болезненные кровоточащие укусы, попросту выкусывая крошечные кусочки кожи. Солдатик пытался отбиваться, но разве можно справиться с плотными облаками летучих тварей! Уже через несколько часов лицо распухло, тело превратилось в сплошную кровоточащую рану. Иногда над краем ямы возникала гнусная физиономия лейтенанта. Он умильно ухмылялся и интересовался самочувствием бойца: «Ну, как оно жизнь, ж..дяра? Видишь, мы тебя на курорт определили! Ваш брат ведь легкую жизнь ищет, чтобы не перетрудиться! Ну, вот тебе все условия! Отдыхай!» Позже он предлагал: «Проси прощения, ж..дюга! Я ж твой благодетель! Ноги мне целуй! Будешь старательно целовать — может, прощу!» Подразделение радостно ржало. Айзик молчал. Пытка продолжалась.

Видимо, высшие силы всё же вмешались… В расположение части неожиданно прибыли проверяющие. Казнь пришлось остановить. Вытащенному из ямы истерзанному рядовому вернули одежду и поставили его в строй. Но распухшее лицо нельзя было не заметить. Представитель штаба остановился перед бойцом: «Что случилось? Что с вами?» Парню было нечего терять: «Товарищ майор, разрешите доложить…» И дальше открытым текстом — про яму и все издевательства. А в довершение задрал гимнастерку и показал тело. Строй мерзавцев стоял очи долу. Наверное, майоры тоже разные бывают. Этот майор оказался человеком. В штаб увезли обоих: арестованного скотину-лейтенанта и освобожденного Айзика.

Через неделю матрос Песочин приступил к прохождению службы на одном из военных кораблей Тихоокеанского флота. Сразу же начались боевые выходы. Но новобранец не тушевался, участвовал в боях наравне со всей командой. Над новичком поначалу немного поизмывались: то гальюн вне очереди отправят драить, то тельняшку намочат, завяжут тугими узлами и велят развязать (кто пробовал, тот знает, как это «весело»). Но всё же по сравнению с таежной ямой это были мелочи жизни, и парень помалкивал.

Айзик моряк

Постепенно Айзик вникал в морскую службу и нес ее не хуже других. Однажды корабль вышел на задание, начался бой с японскими военными судами. Противнику приходилось туго, были подбиты крейсер и эсминец. Одновременно шло сражение в воздухе. Два горящих вражеских самолета упали в море.

Находясь под впечатлением увиденного и пережитого, молодой моряк вернулся после боя в кубрик, сел и написал заметку в газету Тихоокеанского флота. Он отправил ее в редакцию, не слишком надеясь на успех. Но, к удивлению, заметку немедленно напечатали, а матросу объявили благодарность, отметив отличный слог и живость изложения, и предложили стать внештатным корреспондентом газеты. Айзик стал регулярно отсылать в редакцию заметки о флотской жизни, о буднях и сражениях, иногда вскользь упоминал об отдельных проблемах и недостатках, без указания конкретных ответственных лиц. Теперь командиры поглядывали на него с некоторой настороженностью: кто знает, чего ожидать от этого внештатного корреспондента… И уже никто не решался измываться над еврейским парнем.

Айзик на флоте

В сентябре 1945 года Япония подписала акт капитуляции. Вторая мировая война завершилась. Но Айзик продолжал службу и демобилизовался в 1947 году с отличными характеристиками и советом учиться на журналиста. Дома его ждали родители и сестра. Они возвратились из эвакуации сразу после освобождения Харькова и обнаружили, что их прежняя квартира разрушена обстрелами. Семье выделили жилье в подвале без окон.

Лихой моряк Песочин прибыл в родной город и как есть – в тельняшке и бушлате отправился в Институт иностранных языков подавать документы на поступление. Он задумал стать журналистом-международником, а для этого требовалось знание языков. Айзика зачислили на английское отделение. В качестве второго языка он выбрал французский. Год спустя мой будущий папа поступил еще и на заочное отделение факультета журналистики Киевского государственного университета. Трудно себе представить, какой невероятной работоспособностью и какими дарованиями надо обладать, чтобы одновременно успешно учиться в обоих столь сложных вузах! И все же по истечении соответствующего времени оба диплома были получены. Более того, талантливому выпускнику иняза предложили остаться в институте в качестве преподавателя английского языка. Конечно же, он принял это великолепное предложение.

Айзик молодой педагог

Молодой педагог, памятуя о журналистике, возглавил редакцию институтской газеты. Ему в помощь прислали студентку английского отделения Тамару Глебову как способную художницу. Звезды сошлись и вспыхнули. Роман закружился так, что оба «газетчика» потеряли голову. Еще бы! Он — стройный, высокий, импозантный брюнет с курчавыми волосами и горящим взором. Она — задорная сероглазая красавица с ослепительной улыбкой и пышными волнистыми волосами пшеничного цвета, спадавшими до плеч. Через полгода сыграли свадьбу. А еще год спустя в мир пришла я — их первая дочь — названная Эмилией в честь героини романа Уильяма Теккерея «Ярмарка тщеславия» (мама как раз изучала это произведение во время беременности, будучи студенткой четвертого курса — вот имечко и запало в душу). Незадолго до родов маме приснился сон: по полю идет девочка с темными кудряшками до плеч и белым бантом на макушке. Роды были очень тяжелыми и едва не стоили роженице жизни. Я действительно родилась с длинными черными волосиками — вот, правда, без белого банта.

Мы жили в дореволюционной хатке маминых родителей, но это было лучше, чем подвал без окон, в котором по-прежнему ютилась папина семья. Нам выделили отдельную комнату (бывшую кухню) с печкой, топившейся углем и дровами, сделали туда отдельный вход — и получилась как бы изолированная однокомнатная квартира. Бабушка и дедушка занимали комнату за стенкой, тоже с печкой и отдельным входом. Вот такие были хоромы… Но именно там я провела свое счастливейшее и прекраснейшее раннее детство — оно было именно таким, несмотря на мои бесконечные простуды (печка чадила, сырость жила по углам, сквозняки гуляли от окна к двери и обратно, штукатурка с потолка периодически шлепалась мне на живот, когда я спала в кроватке) — но за окнами был сад, на полке — сказки Андерсена, на столе — пластинки и радиола «Сакта», подмигивавшая круглым зеленым глазом и шепчущая голосами всего мира… Неужели этого мало для счастья?

Едва я научилась ходить и говорить первые слова, как развернулась очередная всесоюзная травля евреев — исключительно «вредных и чуждых для советского строя элементов». Преподавателя Песочина вызвали в дирекцию и сообщили, что евреям, да еще и с таким именем, в столь замечательном институте не место. Так папа стал безработным.

Мама (к счастью, украинка по национальности) как раз окончила инъяз и получила распределение в бюро переводов одного из харьковских НИИ со смехотворной зарплатой начинающего переводчика. В поисках справедливости папа кинулся в обком партии — самый главный орган областной власти, всё и всегда решающий. Его выслушали с усмешечкой и посоветовали обратиться в трамвайное депо: там требовались вагоновожатые. Мол, ничего, наýчитесь, у нас ведь всякий труд почетен!

Тамара

Что ж, по крайней мере, всё было предельно ясно! Папа, с его двумя университетскими дипломами, с огромным трудом нашел место воспитателя в интернате для «трудных» детей, продержался там чуть больше года и уволился по собственному желанию: его «горячий характер» и «трудновоспитуемые деточки» оказались несовместимыми. Странным и парадоксальным образом, он нашел работу преподавателя на вечерних курсах английского языка в двух так называемых «закрытых» институтах, занимавшихся секретными разработками для военной промышленности! Там «чуждый еврейский элемент» пришелся ко двору и заслужил очень уважительное и доброжелательное отношение. Вот только платили мало, и приходилось бегать по частным урокам! Домой папа попадал ближе к полуночи. А мама по ночам занималась в частном порядке переводами с немецкого (это был ее второй язык), чтобы хоть немного заработать на жизнь, для которой «смешной» зарплаты никак не хватало.

Постоянное переутомление и недосыпание сказались на здоровье родителей. У мамы начались невыносимые головные боли и бессонница. Папа — могучий молодой мужчина с широкими плечами и мощными бицепсами — стал терять в весе, мышцы обвисли и ослабели, так что даже ходить было трудно, сердце работало с перебоями. Врачи пожимали плечами, подозревали мышечную дистрофию, шепотом сообщали маме: «Ваш муж тяжело болен, готовьтесь к худшему…» Две худых тени с черными кругами вокруг глаз бродили по дому, склонялись над своим крошечным, постоянно болеющим ребенком и думали, что же делать дальше. И снова вмешалось Небо, решив не оставлять меня сиротой. Я до сих пор не понимаю, каким образом, но все же здоровье моих родителей постепенно улучшилось. Правда, мама до старости периодически страдала приступами сильной головной боли, а у папы «пошаливало сердечко», и он уходил на больничный.

Родители

Однажды Айзик шел по городу — вот он, счастливый случай! (впрочем, я давно не верю в случайности) — и повстречал старого товарища по инязу, тоже бывшего фронтовика, на тот момент заведовавшего кафедрой иностранных языков и занимавшего должность декана факультета одного из крупных учебных вузов. Узнав о профессиональных мытарствах коллеги, он сказал: «Приходи на кафедру, поговорим!» Через месяц папа был зачислен в штат вуза как преподаватель английского языка с вполне приличной зарплатой.

Жизнь налаживалась, и родители решились на второго ребенка. Роды снова были тяжелейшими, и мама лишь каким-то чудом не отправилась на тот свет. Домой она вернулась лишь три месяца спустя и принесла мне младшую сестричку. Малышке не было еще и года, когда наша хатка пошла под снос в силу её полной аварийности, а мы въехали в двухкомнатную квартиру в «хрущевке». Бабушка и дедушка поселились в соседнем подъезде того же дома в однокомнатном жилье. Папины родители к тому времени «улучшили» жилищные условия, перебравшись из подвала без окон в подвал с окнами (правда, в старинной части центра Харькова — там дедушка Аншель установил сапожную будку и вернулся к любимому ремеслу).

Мама сперва долго болела, а поправившись, уже не вернулась в переводческое бюро. Она поступила на высшие педагогические курсы при университете, окончила их с отличием и стала, как и папа, преподавать английский во одном из технических учебных вузов. Вскоре родители приняли решение, что папе следует заняться кандидатской диссертацией. Научным руководителем стал знаменитый московский профессор, так что диссертант то и дело катался на поезде из Харькова в Москву и обратно.

Папочка и дочки

Дома был полный кавардак. Нас с сестрой переселили к бабушке в соседний подъезд. В родительской квартире все поверхности были завалены бумагами, каталожными карточками, книгами, журналами по специальности… Дым стоял коромыслом в буквальном смысле, поскольку папа курил нещадно. Он печатал на машинке куски научной работы, показывал маме, та вносила коррективы, папа протестовал, но жена настаивала на своей правоте — так рождалась папина диссертация.

Родители

Я была уже, кажется, в пятом классе, когда эта эпопея подошла к концу, и папа вез руководителю окончательный, начисто отпечатанный текст кандидатской. Они с мамой что-то там еще обсуждали, спорили, вылетели из дому в последний момент, и, примчавшись на вокзал, увидели отходящий от платформы поезд. Двери вагонов были уже закрыты. Папа не долго думая вскочил на подножку и ухватился одной рукой за поручень. В другой руке он держал портфель с драгоценной диссертацией. Состав не спеша набирал скорость, мама бежала следом. Папа крикнул: «Не волнуйся, я постучу в дверь вагона, и проводник меня впустит!» Поезд скрылся из виду, мама помчалась искать дежурного по вокзалу, чтобы сообщить о сложившейся ситуации.

Айзик рукой с портфелем грохнул в дверь вагона. Никакой реакции не последовало. Он многократно повторил действие — безрезультатно. Присмотревшись, пассажир с ужасом осознал, что вскочил на подножку вагона-ресторана, который едва ли скоро откроется. До ближайшей остановки в Белгороде через полтора часа он явно не дотянет — рука, державшаяся за поручень, уже начинала неметь. Бросить портфель с диссертацией и поменять руку? Но это тоже ненадолго. Папа принял решение прыгать вместе с портфелем с поезда (уже шедшего на полной скорости) под откос — а там будь что будет! И опять Небо пришло на помощь! Состав совершал поворот и изогнулся полукругом. По счастливой случайности (ах, бросьте! — неужели вы верите в случайности?) проводник одного из передних вагонов заметил из окна, что на подножке вагона-ресторана в хвостовой части поезда висит человек — и рванул стоп-кран! Дверь вагона отперли, пассажира с трудом отцепили от поручня — руку свело судорогой — и затащили внутрь. Отпаивали чаем и ругали на чем свет стоит. Потом сообщили на харьковский вокзал о происшествии, и моя мама, медленно сходившая с ума, успокоилась: муж жив и цел.

Папин руководитель (тоже еврей) не рекомендовал защищаться в Москве: в ученом совете такое засилье антисемитов, что не пробьешься! Решили подать заявку на защиту в другую столицу: Минск, где в этом плане было вроде поспокойней. Подготовили папино выступление. Мама нарисовала кучу цветных таблиц для демонстрации результатов научного исследования. Настал день — и диссертант в строгом черном костюме, белой рубашке и черном галстуке (как требовал протокол советской научной защиты) вышел на трибуну для доклада. Его выслушали и забросали довольно коварными вопросами. Но моряка голыми руками не возьмешь! Соискатель Песочин сражался героически. Наконец, вопросы иссякли, и ученый совет удалился на тайное голосование. Через четверть часа был объявлен результат подсчета голосов: шестнадцать «за», один «против». Чья-то антисемитская душа, видимо, не вынесла уверенных и четких ответов украинского преподавателя с еврейскими именем и отчеством. Папу поздравили с успешной защитой и объявили кандидатом педагогических наук.

Но на этом дело не закончилось. Каждый соискатель в СССР вздрагивал при упоминании трёх букв: ВАК. Любую диссертацию, даже исключительно успешно защищенную, должна была утверждать Высшая аттестационная комиссия в Москве. Вот и папину диссертацию отослали в это… как бы сказать помягче… В общем, в это учреждение… И мы стали ждать. Прошло полгода… Молчание… Год… Ни гугу… Наконец, полтора года спустя, пришло письмо: «Уважаемый товарищ Песочин А.А! У ВАКа возникли некоторые сомнения по поводу вашего диссертационного исследования. Вам необходимо прибыть в Ученый совет ВАК для повторной защиты диссертации».

Московский профессор дикой новости ничуть не удивился: «Айзик Аншелевич, ну что Вы хотите… При таком-то имени и отчестве… И при такой национальности…» Снова начали готовиться к докладу, теперь уже перед ВАКом. Пытались предугадать возможные вопросы, но разве всё предусмотришь! Руководитель предупредил: «Ни в коем случае не позволяйте им вывести Вас из равновесия. Сохраняйте спокойствие, чтобы ни происходило. Вы ведь воевали, знаете, как вести себя в серьезном бою. Вот и используйте свой военный опыт: бейте точно и наверняка».

И бой начался. Соискатель снова стоял на трибуне перед «зубрами» английской филологии, чьи имена красовались на обложках учебников и монографий. Доклад длился положенные двадцать минут, на вопросы диссертант отвечал в течение полутора (!) часов. В конце концов ему сказали: «Спасибо, Вы свободны! О нашем решении мы уведомим Вас в письменном виде». Папа уехал в Харьков, почти уверенный, что все усилия напрасны. Ответ пришел уже через неделю: «Уважаемый товарищ Песочин А.А! ВАК принял решение утвердить Вашу диссертацию и присвоить Вам ученую степень кандидата педагогических наук». Через пять лет преподаватель Песочин получил звание доцента как автор научных статей и учебных пособий, а также опытный педагог. В конце трудовой карьеры ему по совокупности научных достижений было присвоено звание профессора.

Научные баталии не отменяли возникавших по ходу жизни семейных проблем. Папа с огромным трудом добился выделения его престарелым и уже совсем нездоровым родителям квартиры в новостройке на самой дальней окраине города. Потом потребовались не меньшие усилия, чтобы обменять это жилье на квартиру недалеко от метро. Многолетнее житье в сыром подвале с плесенью по углам привело к тому, что у бабушки Ели развился тяжелый астматический бронхит. В доме всегда пахло лекарствами, часто приходилось вызывать «скорую».

Папа был очень внимательным и заботливым сыном, возил мать к лучшим врачам-специалистам, однако это не сильно помогало. Однажды он договорился с профессором о консультации, взял такси, но бабушка не могла выйти из квартиры из-за плохого самочувствия. Тогда папа взял ее на руки и вынес по лестнице со второго этажа к машине. С тех пор у него начались серьезные проблемы с позвоночником.

Дедушка Анца тоже болел, перенес сначала один инсульт, потом второй — и в возрасте 76 лет покинул этот мир.

Аншель Абрамович Песочин

Бабушка Еля последовала за ним шесть лет спустя, дождавшись папиного кандидатского диплома. Она очень гордилась «сыночкой», на тот момент единственным из всего рода достигнувшим таких профессиональных высот.

Бабушка Еля

Мы с сестрой росли, взрослели, папа и мама принимали живейшее участие в наших проблемах, всячески поддерживали. Двухкомнатная квартира со смежными комнатами становилась тесной. Родители влезли в долги и кредиты, и благодаря этому мы переехали в трехкомнатную квартиру в новом, густонаселенном спальном районе. Метро туда еще не было проведено, и толпы людей по утрам и вечерам штурмовали автобусы, чтобы уехать на работу, а потом вернуться домой.

Я тогда училась в мединституте, опаздывать на занятия категорически запрещалось. Однажды утром мы с папой вдвоем стояли на остановке среди плотной толпы таких же, как мы, желающих уехать. Подошел длинный желтый автобус «Икарус» с прицепом-«гармошкой». Двери открылись, и люди ринулись внутрь. Нас понесло потоком, удержаться было невозможно. Я оказалась прижатой снаружи к стенке автобуса, внутри уже набитого до отказа. Папу развернуло лицом ко мне. Внезапно водитель тронул автобус, толпа сильно качнулась, и я под ее напором начала падать навзничь, а папа, весивший в ту пору около ста килограммов (он ведь был крупным мужчиной), сверху летел на меня. По идее, мой череп должен был треснуть, как скорлупка, от удара об асфальт. Но папа меня спас от гибели, успев сжать руку в кулак и подставить мне под затылок. Я отделалась незначительными ушибами, а папина кисть существенно пострадала, он потом долго лечил эту травму. В дальнейшем в силу различных обстоятельств я еще не раз была обязана папе жизнью.

Время шло. С возрастом здоровье мамы и папы постепенно ухудшалось. Они слабели и больше не могли «решать вопросы» (это была излюбленная папина формулировка, когда предстояло найти выход из сложной ситуации). Эта функция, а также борьба с болезнями родителей в амбулаторных условиях или же их госпитализации — теперь легли на мои плечи. Папа перенес сначала инфаркт, потом инсульт. Трижды лежал в реанимации. На дворе были «лихие девяностые» с веерными отключениями света, почти холодными радиаторами отопления, неработающими лифтами (а жили мы на восьмом этаже), зарплатой в виде бумажных фантиков-«талонов», километровыми очередями за продуктами. Те, кто пережил всё это на своей шкуре, меня поймут.

Постепенно пришло осознание: мама и папа так долго не протянут. Да я и сама была на последнем пределе. Мамины родители, как и папины, уже покоились на кладбище.

Папина младшая сестра Белла на тот момент уже давно жила со своей семьей в Западной Германии. Родственники обещали нам помочь на первых порах, если мы решим эмигрировать. И всё завертелось… Читавшие мою автобиографическую повесть «Пересадка человека», поняли, какой ценой нам давалось это «верчение».

Не вдаваясь в этом повествовании в подробности, скажу: в июле 2001 года мы ступили на немецкую землю. Папа немецкого не знал, но общался везде и всюду на английском, которым здесь владеют практически все: от профессоров до грузчиков. Когда он, непременно в моем сопровождении, посещал врачей или чиновников, то его вызывали в кабинеты, громко провозглашая: «Господин профессор Песочин, проходите, будьте добры!» И остальные посетители с почтением глядели на солидного седого мужчину, непременно в костюме и при галстуке.

В Германии папа ожил: ходил на прогулки, опираясь на роллятор — четырехколесную тележку с сидением для отдыха, нашел себе русскоязычного партнера по шахматам, пытался даже овладеть компьютером и написать новое учебное пособие. Но инсульт оставил последствия в виде нарушений устной и письменной речи, поэтому творческая работа ему оказалась уже не под силу. Конечно же, питание у родителей было отличным: я покупала всё, что их душе было угодно. Воздух в нашем зеленом университетском городке — замечательный, чистый, свежий — тоже помогал восстановлению сил. Домашний врач оказался не только прекрасным специалистом, но и очень душевным человеком, и папа просто сиял, когда доктор посещал его на дому. Эмиграция продлила папину жизнь на двенадцать лет! Но возраст и никуда не девавшиеся болезни брали свое. В сентябре 2013 года его состояние резко ухудшилось, потребовалась срочная операция — и изношенный организм ее уже не перенес.

Иногда я оглядываюсь назад, в прошлое, или, наоборот, смотрю в зеркало и спрашиваю себя, что во мне от папы. Конечно, я на него похожа больше, чем на маму. Но дело не только во внешности. Родители дали мне жизнь и вместе с генами передали многие свои дарования. Они оба не раз помогли мне выжить тогда, когда пропасть, казалось, уже разверзлась. Мои дорогие люди поддерживали меня в тех случаях, когда жизненные ветры готовы были смести меня с лица земли. Первоклассные филологи — они наделили меня способностями к изучению языков и литературному творчеству (папа писал книги, мама — стихи). Но главное — они научили меня порядочности, честности и самоотверженности. И еще один урок был мне преподан: родных людей не бросают. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Его я твердо усвоила.

Конкретно от папы я унаследовала страсть к фотографированию, и ныне этот вид творчества стал для меня не менее значимым, чем написание стихов и рассказов. Далее, папа — отличный и очень заядлый шахматист — научил меня этой мудрой игре, но серьезного отклика она во мне не получила. Зато я навсегда запомнила: пешка может побить ферзя, слона, коня, ладью. Кроме того, ходить прямо — не всегда самый эффективный путь. Если сделать ход конем (о, папа отлично умел такие штуки!), то можно добиться гораздо большего.

Вот чего папа так и не смог мне внушить, так это принцип: видишь, что тебе предстоит драка — бей первой. Не могу. Не умею. Что поделаешь…

Зато иную заповедь я усвоила раз и навсегда: «Never give up! — Никогда не сдавайся!» С тем и живу!

На папину могилу мы положили книгу из розового гранита. На ней, так же, как и на учебниках, которые он прежде создавал, выбиты его имя и фамилия «Ayzik Pesochyn» — те самые, которые он никогда не менял.

Эмилия Песочина

11.02.2026

Фотографии из семейного архива