Марина ПАЛЕЙ | Я вернусь, как солдат без шинели…

Я ВЕРНУСЬ, КАК СОЛДАТ БЕЗ ШИНЕЛИ

ПРАВОСЛАВНОЕ РОЖДЕСТВО

как одна-то война — та покуда в дороге,
а другая война — та уже на пороге…
на пороге — и в щель, скок-поскок — и в дому…
колыбель — да в щепу… все иконы в дыму…

кишки мирной утвари — резко — наружу…
луна лакирует чёрную лужу
не дёгтя-смолы, не китайских чернил…
здесь кто-то младенца об стенку убил

а та, что в дороге (белеет дорога),
канючит всё хлебушка за ради Бога
ей хлебца дают, и кровянки дают…
зовут на крестины в домашний уют

а третья войнушка целует цветочки,
поёт нежно песенки… в небе — ни тучки…
плетёт себе беленькие веночки:
всё косит под девственность долбаной сучки

***
зачем ты орёшь: «Я — поэт! Ананасную воду
не стану я в баре бегом разносить по блядям!»
…пойду-побреду я, кишке-сутенёрше в угоду,
помою полы богатеям, хорошим людям

мне семьдесят лет… я отпетый и конченый классик…
скелет мне ломит, будто шомполом да по хребту…
но тряпкой вонючей я буду елозить и лазить,
отмыть чтобы эту хавиру, а также и ту

с полов я сберу голубую, как небо, блевоту!
в накладе не буду, я знаю свою правоту!
посем не горюю: пущу матерьял мой в работу…
оставлю Ахматовой — ах, боже мой! ― лебеду

ЕВРОПА XXI

коль нету ума, то его и за деньги не купишь…
надеясь увидеть в Европе не смокинг, так фрак,
я вместо учёных узрела здесь розовый кукиш ―
большой, как болванка в татушках, увесистый кукиш
и жест дрессированной швали на шёпоте: «фак!..»

а может, мозги прикупить всё же можно за деньги?
к фиалковым пони, за так, примостить свою плоть?
родятся же от манeкенов успешные дети?
(болванки для шляп: вот какие успешные дети!)
и, глядя на сей КВН, угорает Господь

***
я вернусь, как солдат без шинели,
хоть в исподнем, но всё же вернусь
мои предки в блокаду здесь ели —
что? я спрашивать даже боюсь

ненавижу сиянье металла,
коим горд и тевтонец, и грек…
моя бабушка здесь мне сказала:
«Скоро я обращусь в серый снег»

Дед Мороз здесь дарил мне подарки,
а вокруг — тьма заснеженных сёл…
одевался из гуманитарки
мой отец: было чистеньким всё

эк загнула! ведь то было позже,
много позже… ты помнишь коллапс?
как не помнить! я помню до дрожи —
«Аmaretto», «Beretta» и шнапс

но вернусь я не к этой картине,
а к желанной, заснеженной, той,
где укромный мой друг, Буратино,
мне протягивал Ключ Золотой

тускло светит ингрийское солнце…
я едва знаю имя своё…
я гляжу из сугроба в оконце:
мама в комнатке гладит бельё

ждёшь ещё ли ты, ельник мой хвойный?
упаду я, прижмусь я к земле…
подожди… я солдат после бойни —
на одном костыле

ВОЕННЫЕ АСТРЫ
(О. М.)

вот чёрная грязь, белоногая баба,
колодец-журавль, ведро…
грунтовка — ну, рытвины всё да ухабы,
хандра и больное ребро

вот запахи все скоротечного лета —
сирень, сенокос, листогной…
простынка трепещет, как будто Одетта,
в преддверье скульптуры нагой

а вот и, фрагментами тела, скульптура:
как перхоть, лежит известняк…
и там, где лопатки, торчит арматура:
какой-никакой, а костяк

какой там был гендер, какой там был этнос —
поди изучи ДНКа…
в таких палестинах — израненный эпос:
похож он на песни зэка

как зверь-иероглиф, торчит арматура,
огрызком, висит алебастр…
а ты всё бормочешь, отпетая дура:
не надо военных мне астр

КОНФЕТОЧКА

ты вянешь так же, как и все,
ты, девочка с открыточки,
хоть ножки полные в росе,
в веночке — маргариточки,
но ты уже не та, не та,
кто пела под гитарочку,
пускала по ветру года
и пригубляла чарочку

ты скурвилась — как все, как все,
ты любишь ром и брюлики,
«рено» и золотой клозет,
ну, и в Сбербанке нулики;
и ты уже стара, стара,
хоть нет и сороковника,
глядь, а уже пришла пора
для платного любовника

ты вянешь так же, как и все,
ох, девочка-конфеточка,
ты любишь колу и Glacé,
ты слушаешь Монеточку,
и ты уже не та, не та,
кто бардовскою шпагою
размахивала, молода,
тащась со всей общагою

а может, лучше соскочить
и выпить бы таблеточку ―
хоть память тех бы пощадить,
кто помнит про конфеточку;
останься, фотка на стене,
где ты, в линялом платьице,
не думаешь о той цене,
какой за музу платится

ты вянешь так же, как и все,
ты, девочка с открыточки,
хоть ножки полные в росе,
в веночке — маргариточки,
но ты уже не та, не та,
кто пела под гитарочку,
пускала по ветру года
и пригубляла чарочку

МОЛОЧНИЦА ЛИЗА

1.
молочница ходила по тропинке,
протоптанной у самого пруда, —
косынка, юбка, старые ботинки…
и не сказать, стара иль молода

она как будто родилась такою:
слезою вымыты бесцветные глаза…
коза качала белой бородою…
как будто знала тайное коза

2.
да: видимо, коза-то знала тайну,
и знал в посёлке всякий, но молчал…
а я услышала о том случайно:
как их зимой согнали на вокзал,

и финская моя лесная фея,
тогда ребёнок — кажется, трёх лет,
от страха и от стужи коченея,
не знала про погибельный билет

3.
стояла ночь, а мать её лежала,
не в силах даже на карачки встать,
на грязном на снегу того вокзала…
я станцию не стану называть

ведь нету у меня другого детства,
люблю его — какое было, есть…
так страшно мне, и никуда не деться,
любить — концлагерь (позабыв про честь)

4.
но рос там подорожник, незабудки…
и для меня, в лесу, там цвёл Эдем…
и даже похабень и злые шутки
его не безобразили совсем

молочный свет… молочные кувшинки…
над ними — и под ними — облака…
и Лиза проходила по тропинке —
с бидоном, полным чудо-молока

5.
…а был ли взрослый — на платформе, рядом?
да, был в стальной шинели человек…
ударил мать легонечко прикладом,
и выхлестнулся мозг на снег

6.
…хоть весь в движенье маятник Фуко —
но я не помню горестей предместья…
да, ужас был, но был с прудом он вместе:
попалась, дура, сердцем на блесну…
что вижу? Лизу, снег и молоко…
что вижу? Лизу, снег и молоко…

лишь белизну

***
простите все, кого я не простила,
ведь нам ещё за гробом надо жить,
и нам особая потребна сила,
чтоб уберечь связующую нить

а потому простите: отпустите,
чтоб я попала, увязав все нити,
в тот хрупкий и счастливый час,
когда не гневалась на вас

ДОМ КУЛЬТУРЫ

«Шизгара…» — беззвучно срывается с губ —
и вижу: снежища по шею…
и сельский, с колоннами, розовый клуб…
а я танцевать не умею

нет, я-то умею, но только одна,
не в страшных стенах ДэКа,
где пьют портвешок пубертаты до дна,
а я не умею пока

нет, как-то умею, но только одна,
в мечтаньях, до самого дна,
когда зависает в окошке луна,
в напарницы, впрочем, годна

а в клубе стою я у самой стены,
и голову кружит паркет…
заточкой кровавятся там пацаны,
мочою разит туалет

бадлоном, «Казбеком» прикрыт кавалер
и чем-то неясным пока —
торчит он, в клешах, возле чёрных портьер,
под страшною крышей ДэКа

но вот он ко мне направляет свой шаг
— ох страшная диагональ! —
грохочет «Шизгара», он смотрит, как враг,
сверкает на сердце хрусталь

***
где ты там, родная кочегарка
сутки через трое я топила
было холодно и было жарко
всяко было

полагалась койка и каморка,
чёрный уголь, золотое пламя…
приходили Толик и Егорка…
высоко тогда несла я знамя

гетеросексуализма… что же,
бражники, блудницы были те же…
углем перемазанные рожи…
тискались в углах… «тумба ле неже…»

характерно: белой лебедицей
вылетела из того замора…
все ли перевсе погибли птицы?
Господи, а воскрешенье скоро?

чтобы снова в эту кочегарку,
там, где лёд любил безумно пламя…
ну, а знамя… нагружаю Парку:
дай хоть подержать чуть-чуть то знамя

***
зачем, Господь, хрустальный разум
вложил Ты в мой бедняцкий ларь?
как говорят, писал Эразм,
что у слепцов и одноглазый —
законный, легитимный царь…
ну, типа, главная там тварь

вот так и я, как тот Циклоп,
хотя совсем не великан,
но глаз мой, всаженный мне в лоб,
как пуля, добавляет ран
моей жизнёнке с гулькин хер…
здесь, где наичернейший — сер

***
в стерильной рамке мёртвых правил
они готовят летом сани,
стада бессмысленных овец…
не то что Бог бы их оставил —
они его изгнали сами,
с билетиком в один конец
здесь унизительно дыханье
и здесь запрещено страданье:
оно сбивает алгоритм
корабль послушных дураков
едва отчалив, был таков —
возможно, налетел на риф

подъяв в пустые небеса
свои стеклянные глаза,
они и там находят скидки!
вся их жизнёнка — распродажа
чужих истерзанных кишок
не то чтобы руки, но нитки
и брату не протянут даже…
вся их духовная поклажа
вмещается в ночной горшок

***

РОМАНС
«You’re standing on the wrong side of the glass»

жизнь длинна: я тебя полюблю, развенчаю, забуду…
жизнь длинна: я успею об этом стократ пожалеть…
и успею понять: не пробиться к начальному чуду
и успею услышать: гремит похоронная медь

это страшно, пойми: пуленепробиваема плёнка…
я на прежний твой облик смотрю… но он мне незнаком…
не пробиться — к любви… со слезою голодной ребёнка,
как стекло на витрине, преграду лижу языком

ПРЕГРАДА

она столь властна, сколь несчастна
в ней сердце выпито до дна
к ней смерть в окно стучит всечасно
она богата и бедна

и драгоценностей каскады
уже не могут ублажать…
она не ведала преграды,
но эту не сумела взять

и, в штормовых шелках Версаля,
не в силах слушать тот мотив,
вдруг отшатнулась от рояля,
свой плач, как птицу, придушив

РОМАНС ВОСКРЕШЕНЬЯ

ты мне всё возвратил, и швырнул ты столь щедро к ногам —
девятнадцатый век, парики, кринолины, корсеты,
ты мне всё возвратил, и об этом не знаешь ты сам —
трепетанье в беседке, лорнеты и кольца, кареты,
ты мне всё возвратил, ты щедрее античных богов, —
колокольчики в поле, тончайшую талию, слёзы
и удар колокольный в аорте при слове «любовь»,
облаков полонезы над взбитой причёской берёзы,
флорентийцев камею, гусарские ментики и
те пирушки земли, на какие щедра Персефона,
пышнотелую розу, бокал золотого аи
и, настурцией хищной, широкий раструб граммофона —
ты мне всё возвратил, и не просто, а даже сполна,
что не выпало мне по злосчастной эпохе рожденья,
но ты мне возвратил, потому что гитары струна
знает ясно, что это — моё: торжество воскрешенья

РОМАНС ПЕРЕД ДНЁМ РОЖДЕНИЯ

я не пойму, за что мне зимний лес,
поди пойми, за что такая милость…
для многих он — проклятие небес,
а я благодарю, что так случилось

за что мне ты, твой строгий силуэт —
такой мужской, с гитаною-гитарой…
мольберт… сухой графический букет…
диван-фрегат и патефон твой старый…

я не пойму, за что такой мне дар —
в незримое — неистово влюбляться…
несите хлам, какой исторг базар, —
я научу, как им распоряжаться

несите свой изгвазданный словарь,
букварь, весь разрисованный хуjaми,
ларь барахла, советский календарь —
потреплемся о Фрейде и Хайяме

и, главное, тащите вашу боль —
сожжём в костере да испечём картошку…
любой из нас — и нищий, и король!
попробуем оттаять понемножку

Марина Палей