Главная / ПРОИЗВЕДЕНИЯ / ПРОЗА / Марат БАСКИН | Карусель

Марат БАСКИН | Карусель

КАРУСЕЛЬ

Карусель устанавливали где-то к майским праздникам. Устанавливали в парке за клубом, напротив сапожной мастерской Хэмки. Привозили ее по частям на тракторе с льнозавода, где она хранилась всю зиму.

В Хэмкиной семье все мужчины были сапожниками: и дед, и отец, и прадед. Как говорил Хэмкин отец Нохэм:

– Наш прадед реб Зусл шил ботфорты самому Петру Великому. А тот привередливый был. Что не так – на дыбу! А его внук реб Есл работал у самого Бати. Был такой обувной фабрикант: его обувь на весь мир славилась!

После десятого класса, Нохэм повел Хэмку к директору Дома быта, и сказал:

– Все – ухожу на пенсию, я свое отработал. Теперь пусть сапожничает Хэмка.

– Хорошо, – сказал Василь Васильевич, зная, что сапожное дело тонкое, а других сапожников кроме Нохэма и его семьи в Краснополье никогда не имелось.

Альманах

И Хэмка вступил в свои права. Был он мастером не хуже отца, а может и лучше, потому что, в отличие от старого Нохэма, который шил всегда одно и то же, старался научиться шить все, что видел в магазинах или журналах, которые давала ему смотреть учительница немецкого языка, после того, как он однажды в школе сшил ботиночки для гномиков, которые потом возили на все выставки от школы и района. Так он научился шить и женские сапожки. Купил в магазине австрийские сапоги, распорол их, сделал выкройки, поломал голову над ними и пошил сапожки, от которых захватывал дух у самых первых модниц Краснополья.

Нохэм придирчиво осмотрел работу сына и развел руками: не к чему придраться!
Первые сапожки Хэмка пошил для Кати, дочки директора молокозавода Меера Хаимовича. Римма Залмоновна пришла набить каблучки на туфли, и Хэмка показал ей свои сапожки. Она заохала и заойкала, увидев такую красоту, и, конечно, сразу поинтересовалась можно ли такие заказать для Кати.

– Берите эти, – сказал Хэмка. – Я думаю, они ей будут как раз.

– А сколько они стоят? – спросила Римма Залмоновна.

– Ничего, – сказал Хэмка.

– Как ничего? – удивилась Римма Залмоновна.

– Я могу сделать подарок моей первой пионервожатой? – спросил Хэмка.

– Можешь, – согласилась Римма Залмоновна. – Но не такой дорогой!

– А я для рекламы подарок делаю, – сказал Хэмка. – Читали в «Известиях», что американцы для рекламы дают бесплатно автомобиль? А тут всего-то сапожки!? Увидят девчата на Кате сапожки, начнут завидовать и ко мне прибегут заказывать! Прибыль будет государству!

– Капиталист! – засмеялась Римма Залмоновна.

И взяла сапожки.

Назавтра Катя зашла к Хэмке по дороге на работу.

– Спасибо! – сказала она.

– Не жмут? – спросил Хэмка.

– Как раз по ноге, – сказала Катя. – Как мама принесла, я сразу одела, – она легонько приподняла длинную юбку, показав сапожки, и, повертевшись перед Хэмкой, как перед зеркалом, добавила: – Рекламирую тебя! Доволен?

Альманах

– Доволен! – сказал он и покраснел.

– Спасибо, капиталист! – сказала она и добавила: – Так тебя мама моя назвала. Принесла сапожки и говорит, что это подарок от капиталиста, – и, улыбнувшись, повторила: – Желаю удачи, капиталист!

– Носи на здоровье! – сказал Хэмка.

– Сегодня открытие карусели, – добавила, уходя, Катя. – Приходи! Бесплатно покатаю! Могу я сделать подарок своему бывшему пионеру!

Работала Катя заведующей клубом, и карусель подчинялась ей, ибо провод от мотора карусели тащили для включения в клуб, и клубная билетерша продавала на карусель билеты. Собирали карусель где-то дня два двое рабочих с льнозавода: первый день собирали саму карусель, а на второй день сколачивали вокруг нее ограждение.

А потом наступал торжественный момент открытия. Прежде, чем запустить первых посетителей, Катя сама садилась на одну из деревянных лошадок и делала круг почета. Этих минут Хэмка ждал весь год. Он устраивался прямо у ограды и, не отрывая взгляда, смотрел на Катю. Она садилась на деревянную лошадку, как на настоящую лошадь, садилась боком, «як панская краля», как говорили в Краснополье, и объезжала круг, посылая толпе, окружавшей карусель, воздушные поцелуи. Она любила карусель.

И Хэмка тоже любил карусель. И любил Катю. Любил со школы. С той минуты, когда она пришла в их класс пионервожатой.

– Какая она красивая! – сказал он соседу по парте Ромке Кудышкину.

– Обыкновенная, – ответил Ромка и по-взрослому добавил: – Как все бабы!

– Не как все, – возразил ему Хэмка. – Она необыкновенная. Как принцесса из сказки.

– Нашел принцессу! – забурчал Ромка. – Молокозаводския сливки лопает по утрам, от того и румяная.

Он хотел еще что-то сказать, но Хэмка показал ему кулак, и он замолчал.

Была Катя старше Хэмки на пять лет. Для Краснополья это была большая разница. Невозможная разница. И поэтому Катя смотрела на него, как на пионера комсомолка, перекидываясь с ним при встрече двумя-тремя словами, как со всеми своими знакомыми-малолетками, и Хэмка любил ее про себя, молча, не с кем, не делясь своей тайной. А Катя искала себе жениха среди ровесников.

И может быть, никогда она бы не узнала про Хэмкину любовь, если бы еврейская жизнь Краснополья вдруг резко не изменилась: евреи стали уезжать, кто в Израиль, кто в Америку, кто в Германию. Как сказал сумасшедший Зэлик:

– Открывайте ворота – уезжают господа!

И одним из первых стал собираться Меер Хаимович. О том, что он собирается уезжать, Хэмка узнал от директора Дома быта.

Василий Васильевич заглянул к нему в мастерскую где-то к концу работы. Молча сел в кресло для клиентов. И уткнулся взглядом в Хэмку.

– Василий Васильевич, – спросил Хэмка, – туфли подбить пришли?

– Да нет, – сказал Василий Васильевич и, вопросительно посмотрев на Хэмку, спросил: – Ты собираешься уезжать?

– Куда? – не понял Хэмка.

– В Америку, – сказал Василий Васильевич.

– Я? В Америку? – удивился Хэмка. – А что я там потерял?

– Ну, ты даешь, – сказал Василий Васильевич. – Делаешь вид, что с луны свалился! Кому, как не Капиталисту, туда ехать?! Фабрику обувную откроешь! Все ваши сейчас собираются: кто раньше, кто позже. Вот уже и Меер Семенович собрался!

– И Катя?! – спросил Хэмка.

– Уезжают они, – сказал Василий Васильевич. – Вчера на бюро райкома исключили Меера Семеновича из партии и сняли с должности. И Катерина Мееровна увольняется.

– И кто будет директором клуба? – сам не зная почему, спросил Хэмка.

— Это тебя волнует?! – хмыкнул Василий Васильевич. – Кого-нибудь найдут. Директоров хватает. В кого ни ткни – директором будет. А вот если ты уедешь, другого сапожника я не найду! Потому и интересуюсь. Если что, скажи заранее. В областном управлении за полгода специалиста надо заказывать! Договорились?

– Договорились, – сказал Хэмка.

В этот же день вечером Хэмка завел с отцом разговор об Америке.

– Никого у нас в Америке нет, – сказал Нохэм. – И, вообще, нигде у нас никого нет. Куда нам ехать? Там хорошо, где нас нет, а где мы все одинаково! Как говорила моя мама: дырявый карман, везде пустой!

Всю ночь Хэмка не спал и думал об отцовских словах, о Кате, о себе….

Каждое утро Катя шла на работу мимо его мастерской. Он всегда в это время стоял на пороге мастерской и говорил ей:

– Привет!

И она говорила ему на ходу:

– Привет! – и шла дальше.

Но в это утро он спросил:

– Ты уезжаешь?

– Да, – сказала она и остановилась.

– Ты думаешь, там лучше? – спросил он.

– Не знаю, – сказала она и добавила: – Мне скоро уже двадцать один год, а жениха нет. Все еврейские парни скоро уедут из Краснополья, и я останусь старой девой. А в Нью-Йорке евреев много. Больше, чем в Израиле!

– Так уж больше? – удивился Хэмка.

– Так тетя Хася пишет, – сказала Катя.

– А я останусь, – сказал Хэмка. – У нас нигде никого нет!

– Ой, жалею я тебя, пионер! – сказала Катя. – Где ты найдешь потом еврейскую девочку!

Она внимательно посмотрела на Хэмку и задумчиво сказала:

– А ты сейчас женись на той, которая уезжает! И поедешь с ними!

– Вот и выходи за меня замуж, – неожиданно сказал Хэмка. – И я поеду с тобой!

– Ой, – засмеялась Катя, подумав, что он шутит. – Я же для тебя старушка! Засмеют нас в Краснополье! Я помню, как учительница литературы, как-то сказала, что мама Льва Толстого была на пять лет старше его папы, так весь класс смеялся, будто она сказала что-то непристойное.

– Но у них родился Лев Толстой, – сказал Хэмка и покраснел.

Катя растерянно посмотрела на него, и Хэмка осмелев, добавил:

– Я люблю тебя! Давно-давно. Когда я был в пятом, а ты в десятом. С того времени, когда ты была у нас пионервожатой.

– Но я же старше тебя! – растерянно сказала Катя. – И тетя мне нашла жениха в Нью-Йорке! Вокруг полно твоих ровесников! Хочешь, я тебя познакомлю с дочкой тети Перлы? Они через два года поедут: ждут, когда Дора техникум закончит. Дора симпатичная девочка!

– Не надо, – сказал Хэмка.

– А хочешь, познакомлю с Ривкой Хасиной? – сказала Катя.

– Не надо, – повторил Хэмка. – Я люблю тебя!

– Глупенький! – сказала Катя. – Какой ты глупенький! Не все получается в жизни, как мы хотим! И надо примириться с тем, что есть. Так, кстати, говорил твой Лев Толстой, – Катя вздохнула и добавила: – Я тоже когда-то была влюблена в учителя физкультуры. И что? Все прошло. Детская любовь. И у тебя пройдет! Забудь меня. Договорились?

Хэмка ничего не ответил. А Катя с этого дня перестала ходить мимо его мастерской.

Уезжала она поздней осенью, в день, когда разбирали карусель. Хэмка чувствовал, что она придет к карусели. Он ждал ее.

Шел мелкий моросящий дождь. Рабочие – Авдей и Николай – ругали начальства, пославшее их разбирать в этот день карусель, как будто нельзя было подождать солнечного дня.

Она подошла неожиданно сзади и закрыла ему глаза ладошками.

– Катя! – узнал он сразу.

– Я думала, не узнаешь, – сказала она и добавила: – А я пришла проститься с тобою и с каруселью. Мы сегодня уезжаем.

– Знаю, – сказал Хэмка.

– Ты так и не захотел, чтобы я тебя с кем-нибудь познакомила.

– Не захотел! – сказал он.

– Ты знаешь, – сказала она, – мне там будет не хватать тебя и карусели.

– Карусель будет! – уверенно сказал Хэмка. – Там карусели тоже есть.

– А тебя не будет, – сказала Катя.

– А на что я тебе там нужен? – сказал Хэмка.

– А кто мне сошьет сапожки? – спросила Катя.

– Клинтон! – сказал он.

Катя улыбнулась. Но улыбка получилась какой-то вымученной, потому что в глазах была грусть.

– Удачи тебе, капиталист!

– И тебе удачи! – сказал Хэмка.

– Прощай! – сказала Катя и сжала ему руку. – Не обижайся на меня! Хорошо?

– Хорошо! – сказал Хэмка и прикусил губу.

И она ушла.

А Хэмка остался стоять.

– И куда они едут? – спросил Авдей. – В Израиль?

– В Америку, – сказал Хэмка.

– Америка — это хорошо, – сказал Николай. – Пускали бы нас – я бы тоже поехал.

– Дождешься – пустят! – хмыкнул Авдей.

– А ты чего не едешь? – спросил Николай. – Сапожники везде нужны!

Хэмка ничего не ответил.

…Уехал он из Краснополья едва ли не последним. Через шесть лет после Хаимовичей. Уехал в Германию. Поселился в маленьком городке под Кельном. Открыл сапожную мастерскую возле парка. Недалеко от городской карусели.

Утром, идя на работу, он всегда выбирает длинную дорогу, через парк, мимо карусели. В это утреннее время карусель еще не работает. Хэмка останавливается возле нее. Стоит, прижавшись к ограде, и смотрит на деревянных лошадок. Долго-долго. Пока не начинает перед глазами оживать карусель. Деревянные скакуны начинают махать бечевочными гривами, вращать огромными пластмассовыми глазами и петь по-немецки «Лорелею»:

– Не знаю, что стало со мною,
Душа моя грустью полна…

Марат Баскин
Фотоиллюстрация Yackov Yacki Sechenko