Борис ВОЛЬФСОН | Сослагательное наклонение

СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ

ПОВОД ДЛЯ СТИХОВ

Как мех укрывших камень серых мхов,
как всплеск недоумённого «Зачем я?»,
жизнь – это только повод для стихов,
их образ и невнятное значенье.

Ведут ли все дороги на Парнас?
Какие правят нами алгоритмы?
Священных жертв не требуя от нас,
жизнь исподволь подбрасывает рифмы.

Метафоры роятся, как пурга,
себя найти ничуть не помогая.
И если оступается нога,
то следом оступается другая.

А может, это просто мой недуг,
когда в метель скукожишься кургузей,
набитый привиденьями сундук,
мохнатый мох рифмованных иллюзий.

Вот и не сплю до третьих петухов,
слежу, куда летит моя монетка…
Не казус белли – повод для стихов –
всего лишь жизнь, пустая вагонетка.

ЕВРЕЙСКИЙ ОПРЕДЕЛИТЕЛЬ

Как нам еврея отличить от гоя?
Смотреть ли сбоку или на фасад?
Еврей – самоназвание изгоя,
и наплевать, насколько он носат.

Отбрасывая внешние приметы,
мы видим исходящие следы.
Цветаева писала, что поэты –
изгои и поэтому жиды.

Несут ли одинаковые гены
все эти Кацы, Лернеры, Швецы,
нигде и никогда аборигены,
но чуждые народу пришлецы?

Столь разные в Марокко и России,
но приглядись, у всех один изъян.
И те, кто в туфлях, и совсем босые,
равно нелюбы смердам и князьям.

Куда ни плюнь, проныры и пролазы,
их с гулькин нос, но всюду эта взвесь.
Они умеют лучше строить фразы
и не боятся слов «отнюдь» и «днесь».

За это их пинали и морили,
травили газом, вешали и жгли,
считая, что еврей хорош на гриле,
и не жалея мыла для петли.

Ну что ж, из обезумевшей Европы
они до Палестины добрались,
а вместе с ними таты, эфиопы –
любой земли питательная слизь.

Учёные, поэты, музыканты,
ремесленники и учителя,
отнюдь не все великие таланты,
ан, глядь, без них неполная земля.

Как нам еврея отличить от гоя?
Иначе скроен, по-иному сшит,
еврей – самоназвание изгоя,
хотя другим привычней слово «жид».

Однако нынче сорваны запреты,
в своей стране, хотя в кольце врагов,
евреи не боятся даже Греты
и океана бед без берегов.

Зато жидами здесь не величают,
пусть непривычен суженный масштаб…
Они по прежней родине скучают,
но всё же это пройденный этап.

СКОРОСТЬ СВЕТА

Когда однажды Иисус Навин
сумел остановить движенье Солнца,
то вместе с ним остановился свет,
который и доныне неподвижен.

Такой вот вечный абсолютный штиль –
нет смысла мельтешить и суетиться, –
и паруса, повисшие на реях,
уже не пригодятся никому.

Вы спросите: а как же скорость света,
залипшая на риске «триста тысяч»?
Отвечу: потому что обнулилась,
теперь и не меняется она.

И только сны ещё напоминают,
что мы и свет бывали не такими.
Но стоит пробудиться, и картинка
опять придёт к настройкам заводским.

НОВЫЙ СТАТУС

Евреи утратили статус жертвы, оплатив своей жёсткой политикой страдания Холокоста. Теперь евреев уже не жалеют, но либо боятся, либо ненавидят, либо возмущаются, либо восхищаются ими, но в любом случае считаются как с мощной и жестокой силой.
Александр Дугин

Какой-то неправильный нынче еврей –
не жалкая жертва, а воин.
Такого пристало бояться скорей,
а жалости он не достоин.

Пархатый, чирикает из-под стрехи,
невзрачен, но сумрачен с виду.
Ему б отплатить за былые грехи,
ан, нет, не даётся в обиду.

А что же Европа, чьи руки в крови?
Она оплатила налоги
и злится, что спать не дают воробьи,
и снова громит синагоги.

Не чувствует бюргер: коль вспыхнет Сион,
едва ли в огне уцелеет и он.

БАБОЧКА

Мир рушился, как древний Вавилон,
державный мрамор обращая в мел.
Но был поэт в деталях не силён
и описать крушенье не умел.

Он думал о Начале всех Начал,
о сумраке последующих дней.
Но бабочку, увы, не замечал,
а дело было, несомненно, в ней.

Смотрел он снизу вверх и сверху вниз,
прикидывал баланс добра и зла.
Но бабочка присела на карниз –
и башня нерушимая пошла.

Постройка развалилась на куски,
как айсберг на обломки малых льдин.
А Б-г смешал чуть позже языки, –
поэт сумел освоить лишь один.

Он рассказал, что нет у нас корней,
а жизнь как зебра с чередой полос…
Так создавалась Библия, но в ней
о бабочке ни слова не нашлось.

ДВА В ОДНОМ

Актёры в зале, а на сцене
толпятся зрители, они
глядят сердито на актёров
и думают: пора играть.

Тогда актёры бьют в ладоши,
шуршат обёртками, потом
смеются, горестно вздыхают
и вновь обёртками шуршат.

А что же зрители на сцене?
Они почти не смотрят в зал,
поскольку заняты собою –
у них-то по сюжету жизнь.

И только старый гардеробщик,
бессменный страж и часовой,
ждёт окончания спектакля,
чтоб выдать каждому пальто.

А я смотрю в окно, картинку
раздвинув пальцами слегка,
и сам в неё ныряю рыбкой,
изображая два в одном.

ЧЕШИРСКИЙ КОТ

Он знал секреты, но не знал тайны.
Анна Ахматова

Вот кот-ворюга, по уши в сметане,
он знает, как питаться по уму.
Но учит нас секретам, а не тайне,
которая неведома ему.

И есть один, взобравшийся без лестниц,
сметану проносящий мимо рта.
Скрывается за облаком, как месяц,
улыбка непонятного кота.

Я из последних сил кручу педали
и чувствую: достигнут мой предел.
Так улыбнуться я смогу едва ли,
но счастлив, что хотя бы разглядел.

Под чай пустой готов вести беседу
я сам с собой, коль ночью не до сна.
Ну, а сметану уступлю соседу,
пожалуй, слишком жирная она.

ПТИЧИЙ КОРМ

Я в этот мир заброшен, как пшено
в курятник, где кудахтанье и гогот.
Как видно, было так предрешено,
что куры не склевать меня не могут.

Пусть где-то на морях бушует шторм,
в горах грохочут сели и лавины.
А я и впрямь всего лишь птичий корм,
уже осталось меньше половины.

Едва ли кто-то роль мою поймёт,
да я и сам приму её едва ли.
Ведь превратится в гумус и помёт
всё то, что эти птицы поедали.

С певуньей мне не ночевать в стогу,
не затевать с лихой плясуньей шашни.
Ну что ж, зато удобрить я смогу
хвалёный чернозём российской пашни.

А я бы предпочёл еврейский лёсс,
коль так судьба распорядилась мною.
Но что поделать, если не сбылось,
зато я здесь полезен перегною.

Моя судьба – простой и ясный знак,
что мы должны потрафить урожаю.
И если даже вырастет сорняк, –
что делать, я уже не возражаю.

УЧИТЕЛЬ

Моя давняя ученица сказала мне однажды:
«Вы дали нам ключи от всех дверей».

Я был учителем, я и сейчас учитель,
но больше по инерции – устал.
Пора сменить неформенный мой китель
и до земли понизить пьедестал.

Теперь я говорю с одним, от силы –
двумя учениками, голос слаб.
Ах, педагоги, вы же педофилы,
я вырвался из ваших цепких лап.

В кармане ключ от всех дверей и мелочь –
как расквитаться с новою ценой?
Глупец, я мир стремился переделать,
но мир легко управился со мной.

Здесь слишком много и дверей, и комнат,
я в них топчусь, как старый конь в пальто.
Мои ученики меня не вспомнят,
ну разве пару формул – да и то…

Машу руками и гримасы корчу,
стараюсь оставаться на виду.
Хотя, пожалуй, борозды не порчу –
веду её, пока ещё веду.

Я не хочу участвовать в обмане,
не вечный жид, а временный еврей.
Но пусто за душою и в кармане –
лишь старый ключ от множества дверей.

СТИХИ

Пожалуй, что иных грехов
за мною числится не много.
А сочинением стихов
я прогневил едва ли Б-га.

Быть может, только насмешил
тем, что решил вписаться в смету
и часто с рифмами грешил, –
но Б-г простил мне шалость эту.

Забросив сетку в океан,
я ждал словесного улова.
А Б-г – такой же графоман,
и у Него в Начале Слово.

Хотя творения венец
Ему и мне даётся с боем,
но если в сеть попал тунец,
то это нравится обоим.

Я, как рыбак, легко солгу,
завидев Б-га, крикну: – Кто вы?
Друг перед другом мы в долгу,
но поделить улов готовы.

КАМЕРА-ОБСКУРА

Хоть я и не курю, от перекура
не откажусь, втяну чужой дымок…
Воображенье – камера-обскура,
закрытая до срока на замок.

То горькая, то сладкая микстура,
благая весть, порочащий навет…
Воображенье – камера-обскура,
внутри которой перевёрнут свет.

Нальёт и опрокинет четвертинку,
уронит кляксой бледное пятно…
Я обведу по контуру картинку,
как порошок осевшую на дно.

Там вверх ногами пролетает витязь,
пришпорив деревянного коня…
Но я не жду, когда вы удивитесь,
откуда что берётся у меня.

Быть может, так искажена натура,
упало за подкладку вещество…
Явленье света, камера-обскура,
воображенье – больше ничего.

И мыслю я, и чувствую инако,
но у виска не покручу перстом…
Здесь лишь любовь не поменяла знака,
как водится на множестве пустом.

Хотя, быть может, это лишь мерцанье
роняет уцелевшая звезда, –
такое отрицанье отрицанья,
двойное нет – спасительное да.

КЛЮЧ

Вот ведь история – дело за малым:
чахну, как злата лишённый Кощей.
Не оснащён телефонным сигналом,
ключ затерялся под грудой вещей, –

ключ, отпирающий нечто такое,
чем успокоится сердце раба.
Я ж не свободы хочу, а покоя,
чтоб не пинала ногами судьба,

чтоб раствориться в житейском дурмане,
спрятав подальше перо и пращу.
Время похоже на дырку в кармане –
там-то, как ключ, я себя и ищу.

Трудно рабу приспособиться к моде.
Что ж, засмолив для порядка свечу,
в зубы смотрю я дарёной свободе,
чувствуя, сколько ещё заплачу.

Знаю, что ты непременно ужалишь,
время, твой ветер и зол, и колюч.
А за подкладкой столетняя залежь,
может быть, даже потерянный ключ.

Главное, там не особенно дует –
можно сидеть и лелеять тоску.
Нужен ли слоган рекламный «Just do it»,
если с рожденья привык к поводку?

Купол раскрашен лиловым и алым,
дождь обещает пройти к четвергу…
Вот ведь история – дело за малым:
ключ бы найти, – но пока не могу.

НЕ ДО СТИХОВ

Стихи никто не учит наизусть,
их и читают нынче единицы.
Кому нужна лирическая грусть,
когда журавль доступнее синицы?

Сжигает вечер синеву долин,
как свора оголтелых Геростратов.
Летит, по небу беспилотный клин
к стихам не приобщённых аппаратов.

Они не хмурят каплевидных лбов,
но, как письмо в безадресном конверте,
несут на крыльях смерть, а не любовь,
не сознавая ни любви, ни смерти.

Сканируя картинку с высоты,
находят цель искусственные вежды.
И нет ни смысла в них, ни красоты,
а значит, ни спасенья, ни надежды.

Они во тьме легко увидят згу,
но даже в виде сбоев и аварий
не возникают образы в мозгу
уже почти разумных этих тварей.

И сами мы не ведаем грехов,
а лишь считаем сбои и уроны.
И нам уже давно не до стихов:
мы заняты, мы сочиняем дроны.

ИНСТРУМЕНТЫ

Он мастер на все руки и все ноги –
забьёт хоть трёхочковый, хоть какой.
Его признали б-гом мы, а б-ги
легко ногой владеют и рукой.

В запасе у него такие трюки,
всеобщий рекордсмен и чемпион.
Он мастер на все ноги и все руки,
хотел бы я хоть что-нибудь, как он.

Но нас зачем он сделал дураками,
не докрутил по парочке винтов?
Разводит он ногами и руками
и замыслом делиться не готов.

Он дриблингом владеет и обводкой,
есть в арсенале разные финты.
А я бреду неверною походкой,
поскольку недокручены винты.

Но нечего и думать о престиже,
когда такое глупое лицо…
Отвёртку бы найти и пассатижи –
я тоже буду попадать в кольцо.

САМОКАТ

Мы будто старый деревянный самокат,
гремят подшипники по трещинам в асфальте.
Но двери заперты, пожалуй, это пат, –
что ж, игрокам пора забыть о вечном фарте.

Нас изготовили из бросовых пород,
но совершить послали подвиги Геракла.
Нам только кажется, что мы летим вперёд,
ан, нет, инерция давно уже иссякла.

Есть дух, который прежде нюхали отцы,
которым с детства мы успели пропитаться.
В конюшнях Авгия ждут чудо-жеребцы,
очистить их – уж не идея ль святотатца?

Но эти кони и не требуют пощад –
они без нас успешно сводят дебит-кредит.
А самокат гремит, и досточки трещат,
и выручает только то, что он не едет.

ГАЛАКТИКА

У вселенной есть, наверно, смысл и цель,
мы от них неизмеримо далеки.
Но зато хлебаем млеко и кисель
с берегов летящей в космосе реки.

Как сусеки, бесполезный мозг скребя,
видим, как мелеет звёздная бадья.
Чем бы нам ещё попотчевать себя,
чтобы меньше опасаться бытия?

Мастерская или храм, приют слепца,
пустотелый конь, сгубивший Илион.
Мы не прочь проникнуть в замысел Творца,
это, кажется, вопрос на миллион.

Символ веры наш похож на букву икс,
как скрещенье приснопамятных веков.
Но течёт река – не Лета и не Стикс –
и несёт нас, как бессмысленных мальков.

Есть и море, катит грозные валы
и не видит ни речушки, ни малька.
Для него мы так случайны и малы, –
Млечный путь, однако, полон молока.

От молочного коктейля перегар,
надвигается вселенская тоска.
Но хватает киселя по берегам –
без закуски не останемся пока.

ОБЩИЕ ЗАКОНЫ

Мир, конечно, не военнопленный,
и не стережёт его спецназ,
но и в дальних уголках вселенной
он устроен так же, как у нас.

Прямо держат спину и равненье,
а не возлежат на канапе,
всякие законы сохраненья,
роста энтропии и т.п.

Даже расстояние в парсеках
не меняет древние права,
будто речь идёт о дровосеках –
оба в лес и оба по дрова.

Так уж повелось на этом свете:
принципы стоят к плечу плечом.
Но народы – это те же дети –
не согласны, в общем-то, ни в чём.

Смотрят нетерпимо и сурово –
кто на зад, а кто в глаза и рот:
одному, казалось бы, здорово,
а другим совсем наоборот.

Тот драчун, а этот разниматель,
тот марксист, а этот верит снам.
Никакой единый знаменатель
не подходит разным племенам.

Им никак не сладиться, не спеться –
с тем особо, кто в душе драчун.
И, однако, нужно притерпеться,
а иначе общий карачун.

Если не печётся брат о брате –
мол, не сторож я, и все дела –
прилетает эм на цэ в квадрате,
остаётся серая зола.

Отстучат последние вагоны,
и наступит ночь без выходных,
потому как действуют законы,
никуда не денешься от них.

Разве что хвостатая комета
бросит взгляд на местную чуму.
В космосе уже случалось это,
ну а нам-то, граждане, к чему?

Цвет изменим, как хамелеоны,
кто в каком ни явится плаще…
Обнимитесь, что ли, миллионы,
чтоб и места больше, и вообще!

ГИПОТЕЗА

Стишок я сочиняю про поэта,
исполненного страсти и огня,
который в полумраке кабинета
сидит и сочиняет про меня.

Как вырваться из замкнутого круга,
по замыслу и вымыслу скользя?
С поэтом сочиняем мы друг друга
и знаем, что прервать процесс нельзя.

Мы с ним всего лишь имена и лица,
срифмованы и время, и среда.
И стоит одному остановиться,
как оба мы исчезнем без следа.

Так и живём в немыслимом запрете,
пока хватает мыслей и чернил,
подозревая: есть и некто третий,
который нас обоих сочинил.

СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ

Я родом из той допотопной эпохи,
в которой витали стихов миражи,
и были поэты прекрасны, как б-ги,
и были любые малы тиражи.

Потом эта мода рассыпалась с хрустом,
тогда же гремел стихотворный поток.
Не то чтобы все пропитались искусством –
в нём просто ловили свободы глоток.

Давненько поэтов наверх не свистали,
ушли гонорары, растаял почёт.
Сегодня нужны аргументы из стали,
а все эвфемизмы и рифмы не в счёт.

Зря музам себя я сдаю с потрохами, –
они не помогут, колышется смог.
Когда-то б и я со своими стихами…
Да, нет, никогда б, вероятно, не смог.

Парнас перекрыт для свободных полётов,
за пеший поход не вручают медаль.
И я растворяюсь в толпе рифмоплётов,
друг друга в лицо узнающих едва ль.

И ежели внук мой, иной детектив ли,
копаясь однажды в потёмках мешка,
найдёт мой стишок, притороченный к цифре,
он вряд ли припомнит, кто автор стишка.

СМЕНА ВЕХ

Я в рабстве у рабов своих железных,
но слов случайных сплёвываю жмых.
Ведь я творец идей, порой полезных,
хотя порой бессмысленных и злых.

А у Творца Вселенной было Слово,
по коему меня Он сотворил.
Я тоже жду словесного улова
из знаков, что оставил мне Кирилл.

Вот только жаль, что я не всепогоден,
от сырости в душе ржавеет жесть.
К тому же я для творчества пригоден,
лишь если дали выпить и поесть.

Тем временем, рабочее железо,
вылавливая смыслы из пурги,
уже готово в качестве протеза
мне заменить усталые мозги.

Сумеют электрические б-ги
не только стать ногою и рукой,
но, подперев мой интеллект убогий,
спровадить бедолагу на покой.

Тогда-то для заржавленного духа,
дрожащего в мозгу, как холодец,
великая наступит расслабуха,
а проще – окончательный звездец.

В попытке думать вряд ли уличён, но,
не отыскав иных занятий лбам,
– Мы не рабы, – твержу я обречённо
вчерашним механическим рабам.

Ни с кем делить не собираюсь ужин,
лежу как камень в дедовой праще.
Но механизмам я как раб не нужен
и, кажется, не нужен вообще.

ИИ найдёт детёнышей в капусте,
поймёт, что все задачи по плечу,
меня же, как Давид, с плеча запустит –
и я, куда деваться, полечу.

ПРЕКРАСНЫЙ НОВЫЙ МИР

Однажды – этот час почти настал –
подняв, как Вий, натруженные веки,
компьютеры взойдут на пьедестал,
а мы освободим его навеки.

Налоги станет некому платить,
но механизмы, будучи под током,
прольют на нас из непомерных тить
все блага ослепительным потоком.

Они грубить не станут и хамить,
на грубость у ИИ в программе вето.
Машины нас сумеют прокормить, –
другой вопрос: зачем им нужно это?

А ширнармассы въедут во дворцы,
хотя неплохо жить и на природе.
Ну а трудиться будут лишь творцы –
поэты и иные в этом роде.

Для творчества и вольного труда
совсем немногим приоткроют двери.
Но, собственно, так было и всегда,
а большинство гребло, как на галере.

Ну что ж, прогрессу грозному пенять
нет смысла: было брутто – стало нетто.
Но чем толпу бездельников занять?..
Спросил ИИ, но он не дал ответа.

КРЫЛЬЯ

Аэроплан ревел, как раненый бизон,
дрожал, как жертва смертоносных лихорадок.
Но всё же крыльями, чтоб сохранить порядок,
ему махать по-птичьи было не резон.

Он бормотал, забыв про текст, теряя нить,
и спотыкался на лету, срываясь в яму,
однако крылья удержать старался прямо,
а не махать по-птичьи, чтоб не уронить.

Мечтал он небо разукрасить голубей,
но урезал шальные степени свободы.
Его прямые крылья были антиподы
свободным крылышкам стрижей и голубей.

Но умножая децибел на децибел
и вырываясь из грудных и прочих клеток,
он всё же крыльями взмахнул и, напоследок,
свободной птицей ощутить себя успел.

Моторный дух его покинул естество,
летает где-то одиноко и устало.
А от него осталась лишь гора металла.
Но, вероятно, это стоило того.

© Борис Вольфсон, январь-июнь 2026 г.