Борис ВОЛЬФСОН | По образу и подобию

ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ

МОЙ ГОРОД

Три тыщи лет тому назад, а может, две пятьсот,
пел на холмах твоих Давид, а может, и не он.
И камень из пращи летел, как рой из звёздных сот,
и разгорался в небесах малиновый неон.

Но как учил Экклезиаст, всё суета и тлен,
а время – ветер, и оно сквозь пальцы просвистит,
и на колени раб падёт, чтоб снова встать с колен,
и вознесётся Храм, потом его разрушит Тит.

И будет время погонять усталый бедуин,
и не сумеет фараон настигнуть беглецов.
И белый город на холмах восстанет из руин, –
Ерушалаим, я к тебе приду, в конце концов.

Из пепла адовых печей, сквозь скопища врагов,
под улюлюканье, и свист, и ненависть, и смех
кораблик утлый доплывёт до дальних берегов,
чтоб к ним вернулся мой народ, как прошлогодний снег.

Растает снег, и прорастёт сквозь тонкий лёсс зерно,
и будет город разделён и всё же неделим.
У мира множество сердец, но у меня одно, –
и я к тебе, в конце концов, вернусь, Ерусалим.

В СТЕПИ

Проекцией пустого небосвода
в бескрайнем мире, плоском и нагом,
лежала только степь да степь кругом –
никем не ограждённая свобода.

А путники усталые брели,
они с тоской обозревали дали, –
свободы же и прежде не видали,
и нынче ей поверить не могли.

Степь приняла их, как слепых котят,
позволила идти куда хотят,
они же, затерявшись в этой шири,

вдыхали запах пустоты и трав,
но шансы умножали на четыре,
все степени свободы перебрав.

СУТЬ В ТОМ…

Суть в том, что слов своих холоп я,
а может, просто мелкий бес.
Молочно-восковые хлопья
летят рассеянно с небес.

Кристаллы хрупкие не тают,
как инобытие воды,
они упрямо заметают
мои бессвязные следы.

А я давно иду по краю,
твержу себе – не обессудь, –
и слово в слове растворяю,
как в звуке собственную суть.

И всё же суть моя не рабья –
не вопрошай, рабы ли мы.
От суши отделяю хлябь я
и свет от бессловесной тьмы.

Как из подушки, лезут перья
из крыльев тяжких и сырых.
Зато не пропущу теперь я
сам от себя удар под дых.

Пусть под собой страны не чую,
пусть рассыпаются миры,
себя словами я врачую –
и помогает до поры.

Да, я не ангел крупноблочный,
скорее мелкий, но не бес.
А хлопья спелости молочной
безмолвно падают с небес.

СТАТЬ БЕДУИНОМ

Я хотел бы стать однажды бедуином,
груз культуры сбросить, будто груз оков,
и скакать, как бедуин, в бурнусе длинном
по расплавленной тягучести песков.

Я хотел бы стать зверинее и проще,
жить, как хищники, без подлости и лжи,
наблюдать, как дымным облаком полощет
жгучий полдень вихревые миражи.

Тихой сапой подползать в ночи, как тени,
верить снам и слабо видящей судьбе.
А ещё чтоб у кочующих растений
научиться равнодушию к себе.

Пусть барханы, как гигантские сугробы,
погружаются в густой пустынный смог.
И врага я, не испытывая злобы,
убивал бы, чтобы он убить не смог.

Я хотел бы овладеть её уроком –
чтоб моя была пустыня и ничья,
и чтоб женщина ждала в шатре высоком
у журчащего в оазисе ручья.

Клин культуры чтоб иным мне выбить клином,
разделив на вечность краткие года.
Я хотел бы стать однажды бедуином,
точно зная, что не стану никогда.

ЦЕЛЬ И СРЕДСТВО

Электрик провод зажимает в клемме,
зерно зубами зажимает крот.
Вот так века моё сжимают племя,
зачем-то Б-гом избранный народ.

Мы брошены в Творенье как корица,
горючий сланец, средство от тоски.
Нам надо бы уйти и раствориться –
но нет, опять сжимаются тиски.

А мы всего лишь буква в алфавите,
одна из незначительных приправ, –
всем ненавистны, если в чистом виде,
хотя без нас теряет свойства сплав.

И всё же мы повсюду иностранцы,
нелепые, как пошлый анекдот.
Но русские, как некогда испанцы,
без нас всё те же, только вкус не тот.

А Ты опять нас сжал в тисках, ничтоже
сумняшеся, переписал в тетрадь.
Смеёшься: да, избрал из всех, так что же, –
вы мне нужны, чтоб Замысел понять.

Наследники и собственно наследство,
мы камни и просеянный цемент.
Ты нас избрал как цель, а также средство
и выковал в веках как инструмент.

Как видно, хочешь, чтобы взятки гладки
с Тебя, на Небе сущий Аноним…
Ну, что же, мы уже близки к разгадке,
хотя Тебе её не объясним.

АНТИСЕМИТУ

Не строй из себя экстремала,
сбрось груз с обессиленных плеч:
евреев осталось так мало,
что ими пора пренебречь.

Они не сыграют ни Листа,
ни Брамса, ни прочую муть.
Не строй из себя экстремиста,
а просто о них позабудь.

Скакали, как черти из бокса,
встречались на каждом пути.
Не строй из себя ортодокса:
их нынче уже не найти.

Они не напишут пейзажи,
не выдернут красную нить.
Ты рад бы винить их в пропаже,
но некого стало винить.

Их чёт заменил ты на нечет,
их смыслы на новый фасон,
и доктор тебя не залечит
с фамилией странной Вольфсон.

Что делать, осели в Парижах
птенцы их кочующих стай.
Ругай лучше лысых и рыжих,
а этих в покое оставь.

Теперь они все на чужбине
тоскуют о прежней судьбе.
Едва ли найдёшь их в турбине
или в водосточной трубе.

И ежели песенка спета,
но выжил случайный еврей,
добей-ка ты лучше поэта
и тему закрой поскорей.

КТО ВИНОВАТ?

У них в ушах тампоны из медицинской ваты,
а на глазах повязки, чтоб не мешали сну.
Они не глядя знают – евреи виноваты, –
и сквозь тампоны слышат про вечную вину.

Они мне объясняют, что, бравые солдаты,
евреи проиграли медийную войну.
И по всему выходит, что снова виноваты,
тем паче, всем известно про вечную вину.

Растерзанных младенцев учли все центростаты,
их кровь земля впитала – зачем же гнать волну?
Но дело в том, что предки детишек виноваты,
а дети расплатились за вечную вину.

А мне куда податься, напиться что ли водки
и не глядеть на жирный российский чернозём?
Лежат в Змиёвской балке мои дядья и тётки:
наверно, виноваты они одни во всём.

ПАМЯТНИКИ СТАРЫЕ СНЕСЛИ…

Памятники старые снесли,
я прощаюсь с памятью моей.
На табло горят одни нули –
только что родится из нулей?

Пушкин умер двести лет назад,
и ему с надмирной высоты
наплевать, как называют сад
и кому несут теперь цветы.

Впрочем, умер только человек,
но поэт пока ещё живёт,
а стихи и в наш безумный век,
будто пчёлы, собирают мёд,

снова воспаряют в высоту,
где одна свобода дорога,
и несут любовь и красоту –
даже и на языке врага.

Что ж, поэт во все эпохи – жид,
трудно уберечь ему бока.
Памятник на гравии лежит,
но нерукотворный цел пока.

ЭЛЬДАР

Он был жив ещё и нацарапал
пару строк, как всегда по утрам.
Но, однако, ни шанса оракул
в этот раз не сулил докторам.

По углам санитарки шептались,
врач палатный шипел, как гюрза,
и уже репортёры слетались,
чтобы выклевать трупу глаза.

Долгий век – это, в сущности, малость, –
только миг – и тебя зачеркнут.
Но ему ещё жить оставалось
ровно пять им воспетых минут.

И уже безнадежно и глухо,
глаз кося – кто там ждёт наверху? –
прошептал он сиделке на ухо
пару строк – и закончил строфу.

ПОЛИТЭКОНОМИЧЕСКОЕ

Безразлично, друга или ворога,
был он за иль хоть на йоту не,
убивать становится недорого,
жизнь стабильно падает в цене.

Так что тем, кто хочет смысл раскапывать,
кто ещё надеется пожить,
нечего на жизнь губу раскатывать,
потому что нечем дорожить.

Наползают с юга тучи грозные,
с севера – арктические льды.
И летят, бесплатные, бесхозные,
души наши в райские сады.

А тела, удержанные трением,
тормозят, ложатся в штабеля,
чтобы стать сырьём и удобрением
на безумном шарике Земля.

ЛИШЬ СЛОВА

Завис, как сеть паучья, интернет,
нелётным ставший при любой погоде.
И замерло движенье, ибо нет
пространства, да и время на исходе.

Материя давно не при делах,
а духу просто разместиться не в чем.
И стёрлись отраженья в зеркалах,
и ноты выдать позабыли певчим.

И кажется, что больше нет пути,
а эхо подхватить не сможет фразу,
и нам с тобою в реку не войти –
не только дважды, вообще ни разу.

Крылатый конь не скачет на Парнас,
и свет не пробивается сквозь тучи.
Но мир сумеет обойтись без нас –
возможно даже, что намного лучше.

Из пустоты родятся миражи,
а из песка – реальные колодцы.
Не будет только зависти и лжи,
и войн не будет, но любовь вернётся.

Сквозь голый камень прорастёт трава,
не знающая нашей ностальгии.
А время и пространство – лишь слова,
найдутся, вероятно, и другие.

ИСПРАВИТЬ ГОРБАТОГО

Коль из себя я выдавлю раба,
останется лишь высохшая шкурка.
А жизнь моя и без того груба,
хотя я к ней присох, как штукатурка.

Ну что же, дело, кажется, труба,
в которую придётся слить затею.
Не стану я выдавливать раба:
боюсь, что понапрасну опустею.

Разорванного времени связник,
я б в Царство Б-жье, как верблюд, проник,
когда б не горб, пролез в ушко́, как нитка.

Но тем, кто затвердил: – Мы не рабы! –
оставлен способ выправить горбы
как самая последняя попытка.

ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ

Похожая на птицу птица
под облаком, неотличимым
от облака, летит по ветру,
который так похож на ветер.

И наблюдает Б-г за ними,
который даже и не видим,
и этим нам напоминает
любого видимого Б-га.

А в нас б-жественного мало
и человеческого тоже.
Но почему-то мы считаем
себя людьми, подобьем Б-жьим.

Мы видим облако и птицу,
их отражения и тени.
А Б-г и ветер невидимки –
так на кого же мы похожи?

ОНИ

В комнате было тепло – и она
раздевалась не торопясь.
А он наблюдал, как света волна
из окна обдавала бязь.

Из окна, из тины речной, из мглы
лунный свет заливал бельё.
И были простыни столь белы –
белей, чем кожа её.

И тряхнув кудрявою головой,
раскрошила она гало́.
А потом будто молнией шаровой
опалило их и сожгло.

Ни войны, ни мира, ни слёз, ни слов,
ни шипящей пены у ног.
А они рыбаки, а они улов,
а они как боль и клинок.

Растворять в вине, умножать на ноль,
переписывать на скрижаль…
И они – как клинок и такая боль,
что и жизни отдать не жаль.

УТЕШИТЕЛЬ

Наступает планетный парад
или, как там по Канту, звездец.
Всё равно я утешить вас рад,
ибо я утешитель сердец.

Я себя не сгибаю в дугу,
извлекая закон из сырца,
и спасти никого не смогу,
но утешу любые сердца.

Уподобив себя янтарю,
я, как муху, приму вашу боль, –
просто-напросто заговорю,
окружу, будто мёдом, собой.

Звёзды в небе и нравственный стыд
я верну вам, как старый гордец.
И забыв, что же это блестит,
вы расстанетесь с болью сердец.

Я себя под больные бока
подстелив, как соломку и мох,
вас утешу – хотя бы слегка…
Кто бы мне с моей болью помог!

ВЕЩЬ ВО МНЕ

Б-г вещь в себе, как чемодан,
в котором спрятан грим.
Он в ощущеньях мне не дан
и мной не измерим.

Что вычисляет Он в уме,
не добр и не зловещ,
не разглядеть в кромешной тьме,
не ощутить как вещь,

не осудить, не оправдать,
не повторить пути,
и смыслы вряд ли разгадать,
и вовсе не найти.

Не Слово – буквы А и Б
повисли на трубе.
Над ними Он как вещь в себе,
а также не в себе.

Выходит Он из берегов,
вселенные дробя,
но вряд ли верует в б-гов,
и в самого себя.

Он на Земле и на Луне,
расписан по часам, –
и если вещь, то вещь во мне,
а может быть, я сам.

И я, напившись в драбадан,
ищу в себе тайком
тот допотопный чемодан
со сломанным замком.

ДОМ

Дом, как улитка, тащу на спине,
друг перед другом мы в вечном долгу.
Я б с ним расстался, но кажется мне,
что далеко убежать не смогу.

С грузом таким я справляюсь с трудом,
впрочем, ремни на спине теребя,
даже сорвав их, я сбросил бы дом,
но не сумел убежать от себя.

Знаю, не блещет мой дом новизной:
дряхлый фасад, во дворе ни кола, –
но незаметно он сросся со мной,
сросся и я с ним, такие дела.

Дом мой течёт, не спасает и зонт,
если дожди принимаются лить.
Здесь бы устроить приличный ремонт,
только куда ж мне меня отселить?

Крыши дырявой не станет лишать
старый мой дом напоследок жильца.
Видно, придётся нам вместе ветшать,
вместе по жизни брести до конца.

Песенки этой знакомый мотив
пусть и фальшиво я спел – не беда.
Дом скоро рухнет, меня прихватив,
но не расстанемся мы никогда.

ШАХМАТЫ

Как видно, я не проходная пешка, –
доверившись однажды миражу,
в пространстве, искривлённом, как усмешка,
я верного пути не нахожу.

Ладья и ферзь – классическая вилка,
да жаль, в распоряженье у меня
в пространстве, искривлённом, как ухмылка,
сегодня нет надёжного коня.

Я ранен, враг теснит мою дружину,
а за коня я б отдал половину
растерзанного царства и казну,

чтобы ослабить поле силовое,
и залечить раненье ножевое,
и, может быть, исправить кривизну.

СТРАХ

Этот парализующий страх высоты,
этот страх темноты, а ещё неизвестности.
То ли дело при свете и в низменной местности,
где не раз побывал и освоился ты.

Липкий страх высоты – и не только в горах,
и боязнь темноты – где же выход из комнаты? –
опасенье, что больше дорогу не помнишь ты,
а ещё неизвестности тягостный страх.

Страх любой высоты, где ты будешь заметен,
страх любой темноты, где ты сам беспредметен,
страх заржавленных лестниц, лишённых перил, –

вот что жить не даёт, что лишает покоя,
а ещё, что сболтнул кое-что не такое,
а ещё неизвестность – но я говорил.

ПЕПЕЛ

Хотя перечить классику негоже,
и он неправ бывает иногда.
Здесь всё горит – и рукописи тоже,
от них не остаётся и следа.

А вместе с ними авторы пылают –
у пламени прекрасный аппетит.
Но караван идёт, собаки лают,
и только пепел по ветру летит.

Мамаши варят суп и моют рамы,
а школяры врубают интернет,
чтобы освоить школьные программы,
в которых есть огонь, но пепла нет.

От всей эпохи, страшной и прекрасной,
дошла до них, быть может, только треть…
Горит-горит костёр рябины красной,
но никого не может он согреть.

__________________________________________
© Борис Вольфсон. Ноябрь-декабрь 2023 г.