Леонид МЕНДЕЛЬСОН | Лепестки и грани

Леонид Мендельсон  

Творческая биография.

По профессии – химик, Ph.D. Писал прозу, изданную небольшими тиражами: детективный роман «Пятый угол», детективный роман «Прокураторов суд», историко-художественное эссе «Апостол и художник». Находится в Библиотеке Конгресса США и затребована в университет Цинциннати. Поэзией увлекаюсь четыре года. 

ЛЕПЕСТКИ И ГРАНИ

ВЗДОХОМ ШЕЛКА ВЗОШЛА ТИШИНА

Вздохом шелка вошла тишина,
Распластавшись ковром до рассвета,
По ее закуткам чья-то бродит душа,
На седые сомнения ищет ответы.

То затихнет, уйдя в забугорные годы,
Помолчит с паутиной дверей и окон,
Прикорнет на побитой трудами колоде,
В зазеркалье глядя – не идет почтальон?

Пыль смахнет с болевых отголосков,
Проверяя по цвету – живы или нет.
Полбутылки, одна на двоих папироска,
В суете мелкотравья погряз силуэт.

По проулку пройдет, справа, слева – года,
Не увешаны досками памяти:
«Дескать, жил здесь когда-то, тогда и тогда»,
Но ушел в направленье туманности.

Наскребет кое-как на обратный билет
(Прожила от зарплаты к зарплате),
Налегке, в багаже – черно-белый портрет.
Время за полночь. Скоро рассвет.

КОГДА С СОБОЮ НЕ В ЛАДАХ

Когда с собою не в ладах,
И бесполезно спорить,
А вздор разлегся на плечах,
С самим собой рассорить,

Хандра занозной лапою
Царапается в дверь,
Весна, а пахнет плесенью,
Предчувствием потерь,

Я ухожу куда-нибудь,
Подальше от окон,
Где тени пестрые бредут
От яви в полусон.

Идут, теряя на ходу,
Кто страх, а кто печаль,
Тот – маяту, а та – фату
И лживую вуаль.

Идут, идут за кругом круг
Дыханье отмеряя,
Что за спиной – им недосуг,
Осанки выпрямляют.

Давно там не был, а пора,
Списать иль потерять невзгоды…
Скребется лапою хандра –
Другого нет исхода.

ОСЕНЬ БАГРЯНАЯ, ЖЕЛТАЯ, ПЬЯНАЯ

Сон беспокойный, тревожный и радужный,
Осень охровая, желтая, пьяная,
Женщина – талия, губы обманные,
Танец цветной, у природы украденный.

Сон возвращается, сон повторяется,
Руки – лебяжьи, несмелые, лживые,
Ласки желанные, томные, чадные,
Лес осыпается, лес раздевается.

Сон забывается, сон вспоминается,
Взгляды зовущие – взгляды лукавые,
Речи невнятные – речи дурманные,
В шорохах листьев деревья вращаются.

Сон продолжается, сон разгорается,
Дни быстролетные, ночи тягучие,
Встречи коварные – встречи ненужные,
Медленный вальс по листве расстилается.

Сон беспокойный, тревожный и радужный,
Осень охровая, желтая, пьяная,
Женщина в танце – снадобье дурманное,
Танец обрядовый, ветром навеянный.

НОЧНОЙ ЗВОНОК

Сегодня как-то все не так:
Ночь не проснулась утром.
Одетой в темно-синий фрак,
Бормочет серостью о грустном.

Комок неприбранной постели,
Обиженный за невниманье кофе.
Похолодало. Окна запотели.
Застыла мысль на полуслове.

Споткнулась о ночной звонок,
На половинки расколовший тьму …
Не переступит твой порог,
Пустые речи – ни к чему.

Звонок, укутавшись в обиду,
Умолк, не добавляя слов,
Не оставляя права на защиту,
На осознанье сути и штрихов

Умолк, оставив для прочтенья
Высокий голос, звуковой окрас,
Тон и тональность – без почтения,
И трубку телефонную дымясь.

Глотком допит холодный кофе,
Звонок остался ждать в тени…
Легли морщины на надбровье,
Когда услышал – позвони!

ЗАКАТ

Сижу я как-то раз под вечер.
Один. Беседую с самим собой.
Свет бы зажечь, а лучше свечку –
При ней и Дон Жуан – святой.

Итак, сижу, и мысли ни о чем:
Изюминками голуби на крыше,
Луна прозрела за пустырем,
Среди пропахших зноем хижин
Ком пыли проплывает кораблем.

По надобностям вышел пес,
По гонору – брехун и барин,
Протух доносами насквозь,
Как, впрочем, и его хозяин.
Так беспризорно таял вечер,
Обычный вечер, пустоват,
Бывали в полутьме, бывали свечи,
Но в первый раз заговорил закат.

Шептал туманно, как все было,
Про древнее жилье-былье:
Давид киннором исцелял Саула,
Саул метнул в него копье.

Все потайное зреет на закатах,
В свидетелях – кровавые лучи,
На Иродах их пятна и на Брутах,
Не спрятаны кинжалы и мечи.

Все ярче разожглась свеча,
Противясь отблескам заката,
В момент скрестились два луча
В час приговора от Пилата.

И так вот – до последнего луча:
То конница, толпу топча,
Холодное бесстрастье палача…
Так до рассвета, на закат ворча.

Дышала свежестью его карета.
Явился полусонный пес,
Смотреть приятней на него,
Идет без гонора, не строит поз,
Да и хозяин – вроде ничего.

ЛЕПЕСТКИ И ГРАНИ

Доверив тишине охрану тени,
Закатный луч простился с потолком,
Но легкий шорох, в воздухе смущение –
Уединили розу с хрусталем.

Луч передумал и вернулся вспять,
Бутон погладить робкой лапкой –
Ее бы в мраморе так изваять,
Трепещущей, волнующей загадкой.

Он холоден, кристально чист,
Невозмутим, застегнут на все грани,
Пред юностью смущенный гимназист –
Сокрыты откровения в тумане.

Она естественна, немного озорна,
Раскрылась, заморгала лепестками;
Ползут по клиньям мутные полутона,
Скрывая глубину холодными углами.

Устала. Душно. Тишины глоток.
Головка опустилась гибкой тенью…
Дверь скрипнула, замка щелчок,
Один пролет, одиннадцать ступеней.

ИЗВОЛЬТЕ ПРОБУДИТЬСЯ, ГОСПОДИН

Извольте пробудиться, господин –
На цыпочки привстал рассвет,
Коня к порогу или лимузин,
Какой породы, под жилет?

Вы ангажированы на весь день –
Да будет его путь благословен –
Пока усердствует камин,
Склоните слух, мой господин.

У вас прием Ее Величества,
Княгиня мнит реванш на буриме.
Позвольте остеречь, она обидчива,
Как знать, что держит в бахроме.

Осмелюсь вас поторопить –
До этих встреч у вас дуэль:
Вы дали слово графа просверлить
За шутку про горячую постель.

В посольстве ждет а-ля фуршет,
Где будет та, которая;
Боюсь нарушить этикет,
Другая – более роскошная.

Итак, мой господин, пора:
Пижамку потеплее, не простыть,
Как ваш радикулит с утра,
Не дует, форточку закрыть?

Какие годы, сударь, наши…
Пойду-ка и сварю вам кашу.

СЛЕПОЙ ДОЖДЬ

Небо начисто побрито,
Только пена у виска,
Через радужное сито
Солнце доит облака.

Полюбовно обнимает
Крутобедрые бока,
Дождевые выдыхают
Дух парного молока.

Зашуршали голосочки,
Новостью печальною –
Разлетелась на кусочки
Туфелька хрустальная.

Торопилась Золушка –
Сказки вышел срок,
Россыпью из облака
Бальный башмачок.

Окропил слезинками
Тропки да траву.
Унизал искринками
Палую листву.

Потонули в дымке
Все пути-дорожки,
Ищут невидимки
Туфелькину ножку.

ДВА ДОМА В УЗКОМ ПЕРЕУЛКЕ

Два дома в узком переулке,
Глазницы окон на весу,
Шаги в колодце гулком,
Фонарь, пускающий слезу.

Тоска бредет между домами,
Косится в окна, гасит свет,
Между грехами и мечтами
Шпаклюет ретушью просвет.

Стращает окна небылицами,
Припудривает пеленой рассвет,
Слезу кладет между ресницами,
Уводит звук на флажолет.

Из тьмы и тишины кроит букет,
Из эхо мастерит вуаль –
Тоске не нужен яркий свет.
И пеленает уличный фонарь.

РАЗМЫШЛЕНИЕ

В разгаре вечер, переметный шум,
Звенит хрусталь, отсчитывая счастье,
Играют нервами улыбки и парфюм,
Укромный взгляд, и поцелуй в запястье.

Под цокот каблучков танцует музыка –
То стелет хмель, то буйство нот.
За стенкой – тишины иллюзия:
Притихли Моцарт, Пушкин, Геродот,

Давно без ласки и настроя скрипка,
От шума удивленный нотный знак.
Скользнула тень, за ней грустинка,
Приподнял брови сумрачный Бальзак.

Футляр без боя отдал скрипку,
Коснулись пальцы, их признали струны,
Вспорхнули с грифа спящие пылинки,
Запела, застонала старая молчунья.

Откликнулась бесстрастною молитвой,
Певучей, очистительной, смиренной,
Промеж бровей легла морщиной
Покрытых патиной мгновений.

Оттаяла молчунья, задышала,
Взрывая деку страстными пассажами,
Ей воздуха, ей выси не хватало –
Срывая голос, плакала надсажено.

И сникла вдруг и усмирила душу,
Запев очищено, исповедально,
Боясь покой ушедшего порушить,
Ушла на флажолет прощальный.

Нарушив тягостную тишину,
Сочувственно вздохнул Бальзак.
Хозяйка, отошедшая к окну,
Слезинки на ее глазах.

ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕКУР

Свернулась, прикорнула суета,
Пыль улеглась, хозяева присели,
Внезапно стены овдовели,
Скрипят на выход ворота.

Забыты тень, почетный гвоздь,
От рамок чернота,
Между поклажей ежатся года…
Ушел прощальный гость.

В потрещинах крученый шнур
Качается от удивленья,
С таким же шатким мнением
Ему поддакивает абажур.

Печаль, последний перекур,
Финальные штрихи дебюта,
С собой, что было пережито…
Кому за морем нужен абажур?

УХОДИТ ЖЕНЩИНА

Под вечер туча забрела,
Грусть донесла – и уползла:
Где было солнце – тень легла.
Исчерпан разговор. И женщина ушла.

Не суть, кто в сумраке повинен,
Кто первым бросил колкие слова.
От омута туманит зеркала,
И воздух густ и неподвижен.

Уходит. Меркнет мирозданье,
Стоят нетронутыми свечи,
Немая ночь, день бесконечен.
Идет гроза. Портьер дыханье.

Вот тут стояла. Здесь легла,
Прикрыв руками грудь и плечи.
Вино здесь запивали красноречьем,
На кресле – два оторванных крыла.

Как будто вечность – не вчера,
Сидела тут, обняв колени,
Теперь по дому бродят тени…
Закрыта дверь. И женщина ушла.

МОНЕТА

Вокзал в проулке освещенном,
За вечность потерявший рост,
Седая будка с телефоном.
Часы отстукивают шесть.

Созвучны шаг и стрелка,
Привычен скрип скупой двери,
Расплата – мелкая монетка
За дождь, сентябрь, фонари.

А дождь стучит, стучит, торопит –
Семь цифр – действуй, не томи,
Быть может, там тебе ответят…
В кабинке блики полутьмы.

Шесть и одна. Последний отошел,
Уплыл фонарь, и тишина сползла,
Вокзал поник, осиротел,
А воздух густ, и трубка тяжела.

Закрыта дверь. Шаги уходят,
Монета следующего ждет:
Потерянный сюда приходит
В надежде… помолчав, уйдет.

ДВОЕ В ГАВАНЯХ, НА ЯКОРЯХ

Двое в гаванях, на якорях,
В октябре, под усталым дождем,
Оказались в случайных сетях,
В сказке спутанных судеб – вдвоем.

Уходили от глаз в зазеркалье
Под слияние альта и скрипки,
Удвоением ритма дыханья,
Изъявлением чувств по старинке.

Пили чувства, дарили и брали,
Несмотря на двойные пророчества;
На закатах, грустя, уходили
В дорогие свои одиночества.

Под тяжелым зонтом якорей
Угасали лучи зазеркалья.
Пустота под дождем в октябре –
Отстраненность и… расставанье.

Обмелели семейные гавани,
Воплотилось былое пророчество:
Заросло зазеркалье травами;
У обоих свое одиночество.

У СТЕНЫ ПЛАЧА

Провалилась жара за полдень,
Город сник, разбредясь по теням,
Затянуло вокруг белым студнем,
Разогнав бытие по щелям.

Потянулись костистые тени
От веков до печальной Стены,
Вымоляя у неба прощение
За прибежище сатаны.

Залегли на каменьях палящих,
Не посмея к святыне прижаться,
Где на глыбах, в века уходящих,
Только слову дано прикасаться.

Только мысль способна пробиться,
Сквозь разломы, столетий костра,
Только может и вмиг испариться,
Потому что война и жара.

Две фигуры, талитами скрытые,
Монотонны поклоны и звуки,
Две фигуры, с громадою сшитые, –
Вместе молятся дедушка с внуком.

Что-то старость просит у бога,
О заветном молодость шепчет,
Один молит, дойдя до порога,
Второй – зубы сжимает покрепче.

ТАНГО

За стеною запела гармонь,
Потянулись тягучие звуки:
Гармонист без оглядки влюблен –
Заблудились на клавишах руки.

Растерялись в глухих переборах,
Потонули в протяжных глиссандо;
Замирает на верхних регистрах
Одинокая в море шаланда.

Дуновеньем мелькнула струна,
Прикоснулась минором ресничка,
Накатила, обмыла волна –
Легким бризом аукнулась скрипка.

Поначалу запела легато –
Над водою плывущая птица,
Ей не нужно ни посул, ни злато,
Вся в полете, над пеной кружится.

Задышала мехами гармонь,
Перекрыла глиссандо смуглянка,
Перевившись ладонью в ладонь,
Поплыло черно-белое танго.

Гармонь рассердилась стаккато,
Хлыстом огрызнулась в ответ;
Под клёкот двуликого танго
Плывет по любви силуэт.

ПОЧЕМУ БЫ НЕ ВСТРЕТИТЬСЯ НАМ

Почему бы не встретиться нам,
Там, где белым по белому писано,
Где – не помню, по чьим адресам:
Мир весь в зале, а мы – за кулисами.

Почему бы не встретиться нам,
Помолчать, обнимаясь глазами,
Прочитать по замерзшим губам,
Что бездомие делает с нами.
Возродиться, увидеться тайно
От тебя, от меня, суеты,
Оказаться, как было, случайно,
Там, где рельсы сшивают мосты.

Помолчав, воскресить тишину,
Запах бездны и память касания,
Отдышать, отогреть пелену
Вековечного сна и молчания.

Прислониться к апрельской березе,
Разделить на двоих неба просинь,
Но, увы – все испортила осень,
Мы теперь у нее на допросе.

МЫ С ТОБОЙ

Расскажи мне что-нибудь хорошее,
Что в тебе осталось от меня.
Гостем я вошел к тебе непрошенным,
Спрыгнул с неба, с рыжего коня.

Вспомни, как забыли про приличие,
Снег и обомлевшую луну:
Нам с тобою улететь приспичило,
Оседлав покруче сатану.

Окунись поглубже в вежливое море:
Мои руки на твоих плечах,
Сеть из тишины, мажора и минора,
И кораблик, исчезающий в волнах.

Пену сдуй с глухих воспоминаний,
Не суди грозу на переправе –
Нам с тобой не нужно оправданий,
Нас с тобой никто судить не вправе.

Леонид Мендельсон