Исай ШПИЦЕР | Псевдонимы, пседонимы…

ПСЕВДОНИМЫ, ПСЕВДОНИМЫ…

Как-то в нашем советском «космосе» ходила такая байка:

«В редакции одного литературного журнала был день выдачи гонораров. Подходит к окошечку кассы один литератор.

Кассирша спрашивает:

— Вы кто?

— Новиков.

— Это псевдоним, или фамилия?

— Псевдоним. –

А как ваши фамилия?

— Мымрин.

Подходит очередной литератор.

Кассирша:

— А вы кто?

— Я Рабинович.

— Это псевдоним, или фамилия?

— Псевдоним.

— Батюшки! — сочувственно воскликнула кассирша. — Какая же тогда у вас фамилия?!»

В связи с этой байкой я вспомнил свои младые, студенческие годы в Ленинграде, когда впервые напечатался в газете «Вечерний Ленинград» в жанре юмора и (о, чудо!) под своей фамилией. Впридачу получил ещё и гонорар в размере трёх рублей! В дальнейшем с публикациями что-то застопорилось. А хлебнув однажды сладостного яда удовлетворённого тщеславия, ты становишься рабом его. Или, если хотите, наркоманом. И это на всю жизнь. Хотя тогда я всего этого, к счастью, не знал.

Искушённые друзья советовали мне взять псевдоним. Тем более в жанре сатиры и юмора считалось, что это просто необходимо.

«Вот смотри, — говорили мне, — Сеня Альтшулер стал Альтовым. И как бодро у него пошло в клубе «ДС» в «Литературке». А в паре комедиографов «Константинов и Рацер» первый вовсе не Константинов, а Певзнер. Гриша Офштейн стал Григорием Гориным, Аркадий Штейнбок стал Аркановым. Таких миллион. Да и мой друг, Виктор Гинзбургский, когда принёс рукопись своей книжки стихов в издательство, ему редактор так и сказал: «Что это у вас за фамилия такая — не по правилам русского правописания». Сделав, как он сам говорит, обрезание своей фамилии, мой друг стал известным поэтом-песенником Виктором Гином. И такие его шлягеры как «Поговори со мною, мама», «Дарите женщинам цветы», «Наливное яблочко» и сотни других покорили сердца миллионов.

Вот и я придумал себе, как тогда мне показалось оригинальным, псевдоним И. Саев. И, о чудо! — пошли публикации. В том же клубе «ДС», журналах «Аврора», «Крокодил», «Юность», ленинградских газетах.

Однажды один журнал, уж не помню какой, в подборке с другими авторами напечатал мою юмористическую миниатюру. Редактору, очевидно, «до зарезу» надо было дать полное имя автора, и они дали: Иван Саев. С тех пор имена Иван и Исай мои самые любимые.

А однажды случился вообще уникальный эпизод. Самая центральнейшая газета Советского Союза «Правда» в рубрике «Крокодил» в гостях у «Правды» опубликовала один мой афоризм под моей фамилией — И. Шпицер.

Я долго размышлял над такой метаморфозой, пока друзья не объяснили мне, что в «Правде» ничего не бывает случайным. Очевидно, на тот момент из каких-либо политических соображений самой правдивой газете в мире понадобился автор с фамилией «не по правилам русского правописания».

РАССКАЗ СЕРЖАНТА КРИВОРУЦКОГО

Война была в самом разгаре. И хотя гитлеровцы крепко получили по носу под Москвой и Сталинградом, большие пространства нашей страны находились ещё под их пятой.

А в глубоком тылу, в Зауралье, возле небольшого посёлка расположилась учебная лётная часть. Здесь из молодых военнослужащих, только что призванных в Красную армию, готовили будущих лётчиков. Их учили вождению самолётов, ведению воздушных боёв, умению прыгать с парашютом. В этой части служил и я, куда попал после госпиталя. Врачи в течение нескольких месяцев боролись за мою жизнь после тяжелого ранения на фронте и в конце концов поставили меня на ноги. Был я в то время в звании сержанта. В мои обязанности входили: инструктаж будущих лётчиков, как им пользоваться парашютами, как укладывать их, как управлять ими в воздухе.

И вот однажды во время учебных прыжков посмотреть на тренировки пришёл командир части полковник Донцов с сопровождением — офицерами рангом пониже. Был среди них и начальник политотдела майор Кудрин — близкий друг полковника. Лет ему было около сорока. В армии таких называют «стариками».

Это был коренастый и крепкий человек. Сибиряк. Все знали, что до войны он был классным спортсменом-парашютистом. Имел в активе не одну сотню прыжков.

Офицеры, запрокинув головы, стали следить за парашютистами в небе, как те, отрываясь от самолёта, летели вниз, как над их головами один за другим раскрывались белые купола парашютов. Парашютисты приземлялись на лётное поле. Там был очерчен побелкой круг диаметром в десять метров. Попасть в него считалось большим успехом для начинающих парашютистов. В тот день в круг не попал никто. Когда прыжки были закончены, и я занялся укладкой парашютов, ко мне подошёл майор Кудрин и говорит:

— Сержант, подбери-ка мне парашют. Хочу тряхнуть стариной.

— Не имею права, товарищ майор, без разрешения командира части, — отвечаю ему.

Поскольку подполковник стоял рядом и слышал этот разговор, он сказал майору, обратившись к нему по имени-отчеству:

— Степан Николаевич, стоит ли? Ты ж давно не прыгал…

Сказал он это мягко, поскольку, как я уже говорил, они были большими друзьями. Конечно, он мог бы сказать: «Запрещаю, товарищ майор». И дело с концом. Но Степан Николаевич уступать не хотел. Чёртик азарта уже куролесил в его душе.
Сопровождающие  командира офицеры тоже слышали этот разговор. Так что, если б даже майор захотел отказаться от своей затеи, ему бы сделать это было уже не просто. Да он и не думал идти на попятную.

Словом, подобрал я ему парашюты, основной и запасной, помог надеть их, проверил ремни — хорошо ли пристёгнуты. И, помахав офицерам рукой, майор поспешил к «кукурузнику», который уже ожидал его с набиравшим обороты пропеллером.

Пока самолёт взбирался на необходимую для прыжков высоту, я наблюдал за офицерами, которые буквально прилипли к окулярам своих биноклей. Какое-то беспокойство появилось в моей душе.

А когда самолёт пошёл в разворот над полем, я тоже поднёс к глазам бинокль и увидел, как от самолёта оторвалась человеческая фигурка и камнем полетела вниз. Все на лётном поле ожидали момента раскрытия парашюта.

Что сказать вам, спасительный купол над майором так и не появился. Фигурка, кувыркаясь в воздухе, неумолимо неслась к земле. Через несколько секунд все мы услышали глухой шлепок, будто мешок с высоты упал на землю.

Некоторое время офицеры пребывали в оцепенении. Первым вышел из него командир части. Он подлетел ко мне, бледный, как простыня, покрыл меня отборным матом, чего я раньше от него никогда не слышал, и со словами: «Расстреляю гада!» стал судорожно елозить по кобуре.

К нам подбежали офицеры. Они встали между мной и полковником, отгородив нас друг от друга. Полковник задыхался в гневе. Он так и не смог дрожащей рукой расстегнуть кобуру. И тут один из офицеров произнёс:

— Я бы не расстреливал его. Я бы заставил его надеть эти парашюты и прыгать самому.

От этих слов полковник замер. Его рука перестала искать пистолет.

— А что, — сказал он, — так и будет.

— Я готов, товарищ полковник, — сказал я и пошёл к тому месту, где упал майор.

Там уже суетились медики. Они уложили безжизненное тело на носилки. Нераскрытые парашюты лежали тут же на земле. Я снял фуражку, постоял минуту молча над телом майора, затем взял парашюты и отошёл в сторону, чтоб надеть их. Затем я подошёл к полковнику и сказал:

— К прыжку готов, товарищ полковник. Разрешите приступить?

— Приступайте, — сквозь зубы процедил он.

И я пошёл к самолёту, который только что приземлился, и из которого всего несколько минут назад совершил свой роковой прыжок майор Кудрин.

Знаете, говорят, что в смертельно опасные для человека моменты его сознание за считанные секунды прокручивают всю его жизнь. У меня было больше времени, чем несколько секунд. И пока самолёт набирал высоту, я достал из кармана гимнастёрки довоенное фото, которое всегда было при мне. На нём была моя жена и два наших маленьких сына. Я неотрывно разглядывал
их лица, пока не услышал голос пилота: «Готов!»

Я спрятал фотографию в карман, встал со своего сиденья и перевалился за борт самолёта. Очевидно, все мои действия в этом прыжке были автоматическими. Только когда надо мной раскрылся шёлковый купол и меня хорошенько поддёрнуло стропами, я пришёл в себя.

И тут в поднебесье, находясь в полном одиночестве, я услышал звонкий голос, который пел, казалось бы, на всё небо: «Широка страна моя родная…» Не сразу до меня дошло, что это я пою. А пел я так громко, что меня не могли не слышать на земле.

Когда я приземлился, на лётном поле уже никого не было. Ещё в воздухе я видел группку офицеров, которые уходили в сторону казарм. Я сложил свой парашют и пошёл в направлении склада, где они хранились.

Парашюты принимал у меня старшина Егоров. Он сказал: «Сержант, срочно к начальнику части!»

Когда я перешагнул порог кабинета, полковник Донцов сидел за столом. Я доложил по уставу: «Товарищ полковник, сержант Криворуцкий прибыл по вашему приказанию». Полковник поднялся и подошёл ко мне. Протянув мне для пожатия руку, он сказал:

— Простите меня, сержант, что накричал на вас. Вашей вины в случившемся нет. Только что из медчасти принесли мне заключение о вскрытии тела майора Кудрина. Он умер ещё в воздухе. От разрыва сердца. Не успев раскрыть парашют.

Исай Шпицер