Главная / ПРОИЗВЕДЕНИЯ / ПОЭЗИЯ / Елена Крюкова | Титаник

Елена Крюкова | Титаник

Фрагмент из книги стихов

Я спрашивал себя много раз:
есть ли в мире такое отчаяние,
чтобы победило во мне эту исступленную
и неприличную, может быть, жажду жизни,
и решил, что, кажется, нет такого.
Федор Михайлович Достоевский, “Братья Карамазовы”

ЭРЕБ

“я не верю в то что нас будут клеймить невидимыми клеймами следить за нами неслышно приказывать нам чтобы мы делали это и то нет мы не поддадимся внушению мы не будем выполнять приказы хотя вот в армии приказы выполняют солдаты а мы кто разве мы солдаты а может быть и солдаты просто мы не знаем что мы солдаты я не хочу быть солдатом но мне приказывают иди вперед и я иду вперед так надо мы все всю жизнь делаем что надо а не что хотим”
ИРА

***

Ночь. Холод. Пыль миров. Молюсь на красоту
Звенящих стрел… седых полночных зарев…
Земля еще плывет. И на ее борту
Слепящей позолотой: МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС.

Альманах

Так больно мне. Мой дом! О, где там Валтасар…
Завален мясом стол, залит вином… не вижу…
Лишь вижу на полмира — надо лбом —
небесный тот пожар,
Горячая звезда все ближе, ближе, ближе.

Ко рту он поднялся, индиговый туман.
Волны топор летит. И берега кренятся.
Титаник мой вопит. Молчит мой океан.
И не помянут нас. И не запишут в святцы.

Ни Библия-Коран… ни Шива, пляской пьян…
Ни свечкою — гадалка над картежной пастью…
Я вижу эту ночь. Хрипит мой океан.
Земля еще плывет. Обманываясь: в счастье.

ШТИЛЬ. НОЧЬ

Тишина. Это штиль. Это полный штиль.
Это невыносимо. Залеплен слух
Тишиной. Наша жизнь — легенда и быль.
Океан, и над ним летит птица Рух.
Ни тире. Ни точек. Ни вздрога волны.
Эта азбука Морзе… молчи, дитя.
Это только сны. Подводные сны.
Проплывают мимо, плавниками светя.
Мои руки, улыбку, сердце, ступни
Кровеносные водоросли оплетут.
Толща вод. Водяные лилии-дни.
Я со дна шепчу вам: я жива, я тут.
Отбиваю сердцем точки-тире.
Белый шум. Синий шум.
Дрожь черной свечи.
В Марианской впадине, в черной дыре
Я — антенна. О помощи не кричи.
Слишком яркая артериальная кровь.
Слишком вечно мы между звезд плывем.
Океан — это просто расстрельный ров.
На краю обнимемся — мы, вдвоем.
Неужели все кончено? Грохот внутри.
А снаружи — клятая тишина.
Утонула я, а плыву, смотри,
Среди рыб златых никому не нужна.
В океане, среди прилипал и звезд,
Может, тихо, бормотно — все началось?
В мою правую руку — по шляпку гвоздь.
В мою левую руку — по шляпку гвоздь.
Эти гвозди, заклепки, шурупы, болты…
Льдяный коготь клеймит обшивку насквозь.
Ты молчишь, океан. Значит, нам кранты.
Не скрипит гнилая земная ось.
Хруст: ломаются кости. Ржавая сталь
Разымается. Тонет в густой тишине.
Скрежет: лед уходит в немую даль.
Белый бинт замотает мой крик на дне.
Затолкают мне в глотку белую бязь.
Марлю резко швырнут на пирушкин стол:
Ты, утрись!.. А я еще не родилась.
Мой корабль на дно еще не ушел.
Вот минога с лимоном. Утка в яблоках вот.
Осьминоги пальцев ползут по столу.
Услади напослед копилку-живот.
Кьянти — в рот. Халдей хохочет в углу.
Музыканты! Эй! Корабельный оркестр!
…все уснули. Могильная, ртутная тишь.
А на дне, слышишь, нету свободных мест.
А на дне, слышишь, там никогда не спишь,
На безвинную, тинную явь обречен.
Ты все знаешь там. Да! Всех червей и рыб.
Да еще плывет твой железный челн.
Да еще в каюте — неслышный всхлип.
Это плачу я. Отраженье мое:
Там, в полночном зените, на синем дне.
Тишина. Перед зеркалом — сдернуть белье.
Мой корабль парит в зеркальном огне.
Я во времени гиблом отражена —
Оголясь, в панталонах, смешных кружевах.
Все уснули. Пачулей дух. Тишина.
Я напрасно смехом побеждаю страх.
Где-то в яме трюма, в огнекрылом аду,
Пьяно хлещет вода в железный бокал.
…на колени перед зеркалом упаду:
Жить оставь! Никто гибели не искал.
Еле слышно, бессонно земля дрожит.
Еле слышно, смешливо дрожит вода.
Тишина. Господь берет жизнями мыт —
За доставку груза в никуда, навсегда.

БЕЛИЗНА

Я белая.
Ночью замешено тесто.
Слепит белизною зима.
Я нынче невеста.
И можно сойти с ума
От счастья быть в белом, в пуржистом, огнистом платье – один
Лишь раз надеть. В перекрестье похорон и годин.
Я белый, коряво вырванный из тетрадки в клетку,
несмелый лист.
Пишу нелепо, негладко. Я белый тигр, белый лис.
Я белый кит, ума палата, упоительный Моби Дик,
Косатки, дельфины, скаты ловят мой тонкий крик.
Я белая. Бумага я старая, с краю горелая.
Рвут меня, мнут,
Суют на растопку в печь, на кроху минут,
И жрет огонь все, чем на земле я жила —
Мечты, рыданья, выдумки, явь, все горит дотла.
Я белый пух. Мной подушка набита навек,
И спит на моей птичьей неге иной человек,
Иные слезы по наволке пятнами тихо плывут:
Ночная ладья, исчезай, этот берег крут.
Я нынче хозяйка. Я в белой холстине той
Кажусь себе на кухне Горой Мировою, ризой святой,
Сверкаю, сияю!.. я баба на чайник… вот —
Качнется маятник, качнется тяжелый живот…
А вот в этом зеркале, не дай Бог заглянуть,
Я, в саване белом, пора собираться в путь,
В последний путь, ах, Господь, не хочется как,
Давай подложу Тебе, Распятому, под щеку горячий кулак…
Все мягче бредить, мой милый… все слаще спать…
Я белая простыня, устилаю Твою кровать,
И я не растаю в моих полях по весне,
И я воздымусь к небесам в соборном огне!
Ах, милый, зри, раскинулась белизна
Моя — на полмира, на небо без края-дна,
На землю, изрытую рек слезами, такую мою,
Что глянет в душу мою глазами у меня на краю!
Я белая! Я сияю! Я просто одна звезда!
Лечу, а куда — не знаю, и может быть, в никуда,
И я превращаюсь в незримые, чисто-белые письмена,
И не прочесть, не вычесть, не выжечь,
лишь я зарыдаю одна.

НАЧАЛОСЬ

Не узнали, когда началось. Начало трудно за хвост ухватить.
Еле слышный толчок. Железного визга тонкая нить.
Не почуяли, слух воском залеплен и язык вырван когда —
Глянь, еще стоят башни, дамбы, пристани, берега, города.
Зри, еще стоит, плещется океан в чаше камней —
А ты бормочи Псалтырь, там о нашей земле, все о ней.
О нашем корабле дураков, изначально кроваво-святых,
Поверни каждого картой игральной – кроешь в дух и поддых.
Эта азбука Морзе, пульс наш больной, пот соленым венцом,
зараженные точки-тире —
По лицу — морщины — резцом, по крученой дубовой коре,
А спилили дуб царев, сработали корабельную лестницу,
кресла, столы, полы —
Три ногою паркет, полотер, отразится прелестница
в зазеркалье, в заревах мглы.
Как мы тонем! Не знаем об этом. Не чуем жара. Не догадаться ничуть.
Это в трюме, у чертовых кочегаров, воды по колено, по грудь.
Сколы лиц лижет пламя битвы. Из мрака выхватит рот:
В саже-копоти глупо шепчет молитву: никто никогда не умрет.
О, вранье! О, под атласом первого класса к завтраку гонг!
кружевное белье!
В небесах играют боги землей в пинг-понг,
прохвосты, герои, жулье,
Вся дремуче-могучая публика снизу, оттуда,
иллюминаторы где,
Жадно, смертно глазеет, глаза — поплавками, пляшущим чудом
в ровной ночной воде.
Ты умеешь ли плавать? А ты, милый друг? А ты?
В океане любви не поставить
ни надгробья, ни мраморных ангелов, ни кресты.
А вы слышали стук? А сип? А хрип? А резкий удар?
Бросьте! Сколько вокруг воды — авось, потушим пожар!
Ах, воды поднимется! До шеи! До глотки! До рта! До глаз!
Все приморские города затопит! А что, разве в первый раз?
И на старом бочонке, в нахлестах холодной зелени,
вой голодного мокрого пса
Небеса разорвет! и уйдет в полет! в хор, где мертвые голоса!
И на роскошной двери в салон, дело дрянь,
айсберг-белый-рояль, Вивальди-Бах,
Животом вниз — баба, младенец, козленок, лань,
львица со львенком в зубах,
Да, потоп, да, осенило, Персей сверкает,
это ж Сад Райский наоборот,
Да, потом, поймем, честь какая – сработать последний плот!
А как весело жили! Героями, трусами! А плакались: хуже нельзя!
Собирались друзьями-бусами, по суровой нитке скользя,
Выпивали, из-под ног табурет выбивали у подлой печали-тоски,
На последний корабль билет покупали, платой — сердце отдав из руки!
Жжет вода! Лезет вверх упрямо! Кто через сто тысяч звезд
Нарисует, как мы, крича это вечное: мама! — тут тонули — правдиво, до слез?!
Кто повторит эти наши, в зубах навязли, тьфу, смола-слюна,
Глаза намозолили, душу вынули, порвали бязью,
всемирные имена?!
2020-й. 1912-й. Кровью — черта. До нашей эры иль без?
Безо всякого времени, плачет у кромки Ада голь-сирота,
бедный бледный бес,
Да это же просто мальчонка с нижней палубы, где из людей настил,
Он родился в войну, и умрет в войну, а в мир его никто не пустил!
Он не Бог, не художник, не торжник, масло без хлеба,
он просто рваный пацан,
Просто видит картину, где рушится небо, столбом встает океан,
Берега далекие загрызают жадно, до камней-костей, святого Эльма огни,
Рев зверей, вой матерей, успей, глотни, воскричи, помяни!
Парень, может, ты тут нарочно торчишь, часы бим-бом,
перепутал ты времена?!
Окажись давно. Распахни альбом. Нарисуй чуму — без края, без дна.
Нарисуй свой детский, советский крестовый поход —
Как изба, срублена клецки судьба, без гвоздя распятье, вперед!
Нарисуй наш праздник, монаший подрясник, неравный бой
Ледохода с линкором, ледовым укором, соленой, в крови, губой!
Нарисуй наши флаги! Море отваги! Океан безымянных могил —
От Берлина, Вены и Праги — до земель, где никто не любил!
Эти, круглые, в форме планеты, столы, получки не жаль,
чекушка, ржаной переплет,
И селедки сталь! И плывет корабль… Еще, слышишь, корабль плывет!
Пацаненок! Мы тонем! Дай обниму!
…но пока никто
Об этом не знает. Ну, легкий вздрог. Не пойму. Дыряво твое пальто
На локтях. Дай заштопаю. Дай поцелую. Дай…
Жальче всех — детей… держись, воробей… на ладонь поклевать слетай…
В первый раз в ресторане?.. что хочешь?.. трепанги, анчоусы, расстегай?..
На-ка вилку, ложку… не стесняйся… зубешки не сточишь… радуйся, налегай!..
Растопи лед сведенных пальцев, радужек синих колодцы,
зрачков морозный испуг —
Мы еще плывем, еще хрусталем смеется стола спасательный круг,
Еще взрослые пьют, и еще наливают всклень, а ты, дитя, все смотри,
Запоминай нашу жизнь последнюю, пирушку тайную, изнутри,
А все темнее, синей, лиловей, хоть звездная люстра еще горит,
И еще хлебают все свиньи хлёбово крови из золотых и алмазных корыт,
И еще влюбленные ищут друг друга лицом и лицом,
И еще никто не верит во смерть-подругу, ну, так всегда пред концом,
И стучит эта Морзе утлым сердцем, радио-гадость-помеха,
под ребра мои, вкривь и вкось,
И пошло-поехало.
…не узнали, когда началось.

ШЕСТИКРЫЛЫЙ

мне шестой поет шестикрыло шесть долгих глаз
напевает с разных сторон
навевает астролябию и ватерпас
и времен колокольный звон
сумасшедший один больной серафим
он поет мне вдруг про людей
разошелся по миру их сизый дым
отряхнули землю с корней
эти люди они отовсюду бредут
окружают меня берегись
я от Будущего прячусь мечусь в бреду
да и в Прошлом мне не корысть
этот хор собор с четырех света сторон
а когда б не четыре а пять
небосклон закутан во тьму пелен
не сорвать на флаги не снять
это небо спало сопело в гробу
плащаницу взрезали ножом
рассекали снега и войн городьбу
разрубали родильный жом
осторожно капустные эти листы
в них младенчик светится весь
кто мать ты кто отец это тоже ты
это боли легчайшая взвесь
этот нежный свет
святитель суёт
тебе в рот причащая Дары
не избегнешь ты суеты сует
отвратишься да до поры
я влюблялась бросала хватала хлеб
горько плакала сладким вином
а все мнили: кровь
жизни слепок слеп
и посмертная маска — сном
горе-новость по радио впиваю как
злой сухарь — красный разлив
попрошу не решкой — орлом пятак
напоследок глаза закрыв
бесконечность пятой шестой седьмой
вечной вечностью рот кривит
океан чернеет пора домой
во утробу
ничком
навзрыд
эти люди они столпятся там
у стерильного под лампой стола
повитухи глухи-немы пальцы к устам
перережут — и все дела —
пуповину
сочится красная боль
сквозь рыданье род решето
я была в миру перекатная голь
и у Бога буду никто

МАТЬ И ДИТЯ. ПЕРВАЯ ВОЛНА

Эта палуба еще у меня под костылями-ногами.
Я хожу-брожу по ней спасательными кругами.
Океан так тих. Вся тиха квартира
На задворках лоции, на отшибе мира.
Из копченого чайника — бургундское наливаю.
Далеко, на горизонте, революция: звон трамвая.
Там мне лодка стальная в истерике шлет сигналы —
А я за столом сижу, за трапезою бывалой.
Ресторан утонул. А корабль плывет. Повожу глазами —
Ты, Веласкеса кисть, печатлей, что там будет с нами:
Обнаженка рыбы отменной,
хек серебристый по медной чешуе-сорок-восемь,
Эрзац-кофе ячменный,
в мензурке мед — под богатых косим.
А на диване — пацан. Отмыла от боли, поцеловала
В чистый лоб. Вчера добыла его из подвала.
Негде жить. Не беженец, не щенок, не крысенок –
Просто холопом брошенный в грязь Царский ребенок.
С небо целое очи. Глядит светло и сурово.
На коленках портки дырявы. Божья обнова.
Он мне честь отдает. Только мысленно. Я же вижу.
На столе — к нему ближе — селедки охотничья лыжа.
Утонул лаун-теннис, спортзал, шведская стенка,
Бери хлеб и кусай, на молоке ненавистная пенка,
Ты ее нежно намотай на вкусную сладкую ложку —
С твоим вензелем серебро… подбери губенками крошку…
Загляни, малыш, в щербатую, битую чашку —
Там земля на ветру дрожит в исподней рубашке,
Пальцы жарких пустынь вцепились во льды, голые плечи —
А в затылок ей, грешной, зенит звезды военными ядрами мечет!
Наблюдай… молчи… верти чашку в подводных пальцах…
Я фигуру ту — на палубе — надысь вышивала старухой на пяльцах!
Я фигуру ту, рвет норд рубаху, роза ветров ярится,
Шила рыбьей иглой, вывязывала на лазаретных спицах!
Что земля мне была тогда, что ураган-свобода —
Я плодом ее вынимала, молясь, матерясь,
из матки родильного небосвода,
Я ее обмывала, крестясь, крестя, да видать, все зряшно,
Не поднять стакан, не глотнуть, не вкусить ни зелье, ни брашно!
Ешь ты, ешь, соболенок мой! Земля не утонет.
Видишь, мы плывем. Нам радио в ладони уронит
От Советского Информбюро о грядущей войне объявленье,
Ну так завтра то. Не боись… сохрани мгновенье…
На тебя, мой найденок, птичью лапку надену, блаженство рода,
За тебя, мой царенок, хоть в огонь прыгну, хоть в воду,
Для тебя, живенок, попру смертию смерть, повезет, может,
Как всегда попирали мы тьму — алмазным морозом по коже!
Ешь ты, ешь, не сиди, кофеек ячменный твой стынет,
Мы по морю ночному плывем в дырявой корзине,
Я тебя тоже вышью, шелком-гладью по снегу,
когда стану девчонкой,
Ждать недолго, ты ешь, а я пока лишь поплачу тонко,
Лишь воспомню всю мою
ясную, красную, несчастную Атлантиду,
А корабль плывет, а мы тонем медленно, незаметно с виду,
И я режу хлеб на тарелке, а там, в круге фаянса, изображенье:
В море тонет корабль, украдливо, дико это движенье,
Пахнет хлеб ржаной головенкой твоей, княжич малый,
Хоть кусок возьми, нашу трапезу меж людьми
начинай сначала,
Топки полны углём, умереть нам влом,
гордо реет красное знамя
На бушприте, и в горле ком,
Бог забытый плывет, смеется со всеми нами.

“не смейтесь я бы хотел стать Патриархом и мысленно каждый день обращаться ко всему народу с добрым и ласковым словом доброе слово и кошке приятно а уж человеку подавно я бы шел каждый день на службу и понимал что за мной стоит вся страна и молится вместе со мной ну не вся страна конечно а те кто правда верит а я вот не знаю верю я или нет не смейтесь и в духовную семинарию мне поступать поздно время мое утонуло”
ИЛЮША

Альманах

РОДЫ НА КОРАБЛЕ

…а я только тут повитуха —
ай-яй-яй, у самой себя!
да, отстань, колобродит, бредит старуха,
иссохшую грудь теребя.
этот хлеб уже высох на пересылках,
изо рта этого все напились до скорбей,
до отвала,
а я старая свинья-копилка —
на счастье разбей.

на сем корабле никуда нету брода.
дырява у всех мотня.
на сем корабле принять нету роды
никогошеньки, кроме меня!

баба, раздвинь дебелые ноги,
белокурые космы разбрось
на потной подушке. ляг при дороге.
ничего не видать из-за слез.
ну, поплачь, в родах завсегда бабы плачут,
ревут ревмя.
мы тонем, брехал капитан, за все заплачено,
валяйся тут голомя.

согни так ножонки… ах-ах, потужься…
да тужься, тужься давай…
не ленись, грудей разбросай окружья,
вздымай живота каравай.
эх, жадно как мужики кусали,
и лишь младенца отец
так целовал нежнейше, в печали,
на музыке сердца игрец.

ах, баба, так я ведь тоже баба,
старуха хотя я,
хоть
забрюхатеть однажды,
за то выпить хотя бы,
плодитесь, завещал Господь,
и размножайтесь,
и возжигайтесь,
а сгинуть неохота как,
на свет Боженькин наново в воплях рожайтесь,
затылок — из чрева кулак.

ну, тужься, кряхти, да, ты, царица,
крутилась под мужиком,
а нынче ты зимняя, ты волчица,
под простынёвым кустом.
ножки-то гладки — а в шерсти, вижу.
зубы — звезд корабли.
твой волчонок все ближе, ближе.
воды уж отошли.

…руки мои все в кровище, толкается, лезет головка
Нашей земли, в волосенках мокрющих голая голова,
Я ее внутрь заталкиваю, возвращаю хитро и ловко
В красную тьму, где она еще так недавно жива,
Где ей тепло и покойно, и мутно, и сладко, и чутко, и чудно,
Слепо: ни хлеба, ни молока, ни Преждеосвященных Даров,
Где ей стожарно, молитвенно, тайно, бесслезно, безлюдно,
Околоплодное море Мечты, Граалевый ров,
Где багряных хвощей полоумно переплетутся отростки,
Алый копытень, красная сныть живой сосуд обовьет,
Бог из коего пить протянет — не по ранжиру и росту —
Мне, повитухе:
о мире собакой на льдине воплю в ледоход.
Я только баба, и ты только баба! Ребенок родится
Ни на земле, ни в небе,
ни в кристаллами соли и пламенем рыб горящей воде!
Он из тебя сейчас вылетит радугой, Гарудою-птицей, Рух-птицей,
Кровью смарагда-Симурга на вспаханной борозде.
Плечики вот показались… почудились птичьи, крестами,
Лапки-царапки… камеей, отливкой Челлини — ладони и ноготки…
Что ж орешь так?! закрою рот твой морщинистыми перстами:
Хочешь, кусай, грызи сухарь моей стесанной грубо руки.
Баба! давно у меня, повитухи-прорухи, не руки, а лапы,
Так изработаны, так измолоты временем в пыль —
Била по клавишам!.. бревна пилила-рубила — нахрапом —
сосны на лесоповале… валился хребтины шаткий костыль…
Жгуты белья обхватывала, как осетров за хвосты, за жабры.
На демонстрации — ввысь знамена — тяжкое древко, победная весть!
Тесто месила к Пасхе, запрет Кремля куличу,
да с пальца слижу изюмно и жадно…
А уж сколь мужиков общупано, глажено —
стыдно, да не перечесть…
Мыла посуду, все мыла ее, все терла, мыла и мыла,
На руки по сто раз в день принимала родильный фарфор,
Сталь и фаянс, алюминий-чугун, плоский, ржавый, постылый
Мир сковородный, где масла визжит пузырящийся пыточный хор…
Ты уж прости, мать… тебя грубыми теми руками,
Тяжкими железяками, мавзолейным мясным гранитом ожгу…
Что залежалась?! замолкла?! ори! лучше злобное пламя,
Крик заполошный! чем ужин, отданный молча врагу…
Брюхо твое — цунами! Встает между нами!
Вымечешь звезды сейчас, осетриха! Готова твоя икра!
Брюхо твое — рыданье, громадное, до поднебесья, пламя,
Феникс, а ну, выпрыгивай из огня кровей, из костра!
Ну же! Давлю кулаками на оба твоих колена!
Тужься! Вопи! На весь мир подлунный блажи!
Он вылетает! За кормою клубится кровавая пена.
Он выстреливает — собой — в неистовые рубежи!
Он выдирается вон, сам с усам, ах, какой молодечик,
Из казана преисподней, из красной гущи дожизненной…
помнить не сметь…
Баба! да ты не трясись! ливнем — пот!
не держать соглядатаек-свечек
Ни над усладным ложем твоим, ни над родами в смерть!
Еле успела схватить!
Прижимаю к остылому, гулом навек отвылому брюху,
Ах, отрожавшему, ах, задрожавшему страшно, празднично так,
Вымазана кровью твоей, святая Матерь,
корзина твоя бывалая, повитуха!
Красное тельце от слез не различу, башку, как мокрый кулак!
Вот рассмотрю! ух ты, парень! порвали тут мне на пеленки
Простыни кружево фризское… корабельный всучил кастелян…
Пряди-водоросли через лоб… пищит больно, тонко…
Вот заорал! мать, покинул тебя, будто гроб,
пробил, красный таран,
Мощный сугроб живота твоего! воскресенчик! могучий младенчик!
Красная гирька на мощных моих, очумелых руках!
На светозарнейшем лбу не терновый венец — потный венчик!
Баба, глянь… а пятки… малютки… наперстковый, бисерный страх…
На! Ухвати! Наспех в кружево я Титаниково замотала
Этого сына Титана,
ногами твоими снежными — в страсти — схваченном в плен,
Быстро от крови безвинной, винной обтерла его,
завернула в полей одеяло,
В йодистой соли виток! во дворцовый инистый гобелен!
Баба! ты родила! А правда ль, я роды ловко твои принимала?!
Как суетилась! как хлопотала! да разве оценит кто…
Выпростай грудь. Вот так!
Дай ноги укрою верблюжьим, можжевеловым одеялом.
Плечи укутаю голые драповым довоенным пальто.
Баба! Корми! Ты мой мир родила. Наш мир, бери выше!
Он населится, дай срок, зверями, птицами, ангелами, людьми!
Зри, он к тебе присосался. Он ест тебя. Чмокает. Дышит.
Вышел послед. Исчезающий свет. Надейся. Живи. Корми.

ВОСКРЕСЯТ

Воскресят всех и каждого. Снимут лохматый скальп —
Оголтелую матрицу — с буянной моей головы.
Все кровавые струи повдоль, поперек виска —
Перевитую дрожь немой океанской травы.
Из реестров изымут: скосил бедолагу яд…
Ах, расплющил танк… сразил снарядов канкан…
О, ты слышишь, глухой, ведь каждого воскресят —
По записанным данным, по цифровым глоткам!
Восстановят, как ты, утопая, рот разевал!
Этот крик бесслышный вверх пузыри пускал —
И всходила смерть со дна, как девятый вал,
Твой Титаник вниз уходил, в болотный прогал!
Я плыла со всеми — а видишь, тону одна.
Растопырена жизнь, как пальцев пять на руке.
Это Время вспять не пойдет, не наша вина,
Только в том виноваты — пустились в путь налегке.
На поверхности плавают люди, как птицы, орут,
Как скандальные чайки, и клекот, и визг, и плач!
Наш железный короб тонет за пять минут,
Наш кристальный айсберг молчит, наемный палач!
Как же больно, родные, в безмолвьи темном тонуть!
Каждый к той тишине пожизненно приговорен.
Погружаюсь ниже, и давит живую грудь
Пресс воды, гильотина соли, серебряный слон.
Улетают вверх из орущих ртов пузыри.
Вверх летит призрак-серебро изо рта моего.
Колочу руками воду!
…на дне упыри
Ждут меня — во мраке казать зубов торжество.
Он внизу уже, твой корабль, он пометил дно
Жгучей днища печаткой, пылающим сургучом
Онемелых труб,
рядом тонет труп,
тебе все равно,
Ты сама себе тонешь, а ближний, он ни при чем.
Утешай себя! пяль водорослевый наряд!
…соберутся люди ученые в стаю птиц,
Заклекочут чайками, гагарами запищат,
Замерцают перлами, масками меченых лиц.
Кулаки и лбы рапанами плеснет прибой
На просторные, голого нового века, столы.
Эти умники, верь, воскресят они нас с тобой,
Вынут всех утопленников из соленой мглы.
Умирая, киплю под плотной крышкой воды.
Я боюсь глубоко последний воздух вдохнуть.
Говорят, это больно,
а легкие тяжелы и тверды,
Мой чугун и чугун,
моя сталь и сталь,
моя грудь и грудь.
О, забила до горла вода корабля потроха —
Трюм и первый класс, и зимний сад, и ночной ресторан,
И виолончель, что пела без суда, без греха
Серафимский псалом о стигматах, о чуде ран.
Беспризорный подвиг, мраморной крошки ларь,
Ту брусчатку, где алым братством — парады побед,
Ту корону в руках иерея, и плачет царь,
И комдив подымает нагую саблю вослед!
Все вглотает вода — анакондой, зеленой змеей:
Ту шкатулку, где заревом тлеет с фронта письмо,
Ту панаму, от солнца, на даче, еще живой,
То, осколками-брызгами, бабки убитой трюмо!
Все обнимет, вода моя темная, все вберет —
Тени, пудреницу с Кремлем, пуховку, губной карандаш
И губную гармошку трофейную — чей юный рот
Выдувал эту песню, не сгубишь и не предашь?!
Мой корабль! мой любимый! залитый слезами храм!
Мой железный дом, мой заржавелый старый танк!
Я иду к тебе в перекрестья релингов-рам —
Отмолить наш срам, раз иначе нельзя никак!
Вознести хвалу во мгле позабытой земле!
Утомленным, спящим в земле хвалу вознести!
Утону в зеленом вине, навеселе,
С красной, пламенной, вечной водорослью в горсти.
Опускаюсь на дно?! Воздымусь! Деисусный ряд!
И пророчий, подзвездный, подледный, подводный чин!
…все равно, слышишь ты, всех и каждого воскресят —
Пусть огнями глаз у плачущей солью свечи.

“новый мир будет вот такой стадо и пастух а разве старый мир не такой не пастух и не стадо разве что-нибудь меняется в мире каким он был таким остался или вы считаете что все поменяется а как поменяется к добру или к худу у меня бабушка верила в домового она ставила ему к порогу блюдце с молоком а когда он ночью завоет бабушка спрашивала его домовой домовой к добру или к худу и он однажды провыл ей к хуууууууду а утром дедушка умер и часы остановились”
ПЕТЯ

ЛЮДИ

Мы тонем? Ха-ха! Ясен, чист небосклон!
А тишь! Не шелохнет шелка океана!
Несу на подносе и ставлю на кон –
Мой мраморный мир, мой гранитный хамон:
На всю сервировку, на Дольче Габбана,
На эту камчатность седых скатертей,
На перец и соль, на серег завитушки,
Что жареным луком блестят средь гостей
На тризне судеб, на пиратской пирушке!
Брысь, официантша! На кухню ступай!
…а я подхожу к тяжкой двери вразвалку —
Медвежий швейцар, хватанул через край
Украденный виски, до дна, и не жалко!
Кошусь на детишек. Гляжу на господ.
Таращусь: привязана к стулу собачка,
Обивка у кресел на цвет — что восход,
А блюда горят, дорогие подачки!
Башку задеру. Высоко, там, часы.
Бьют каждый нам час… ну и пусть раззвонятся…
Порезать чудной приказать колбасы —
И пиццы принесть, что не вписана в святцы!
…набычился я. Не доносит в мой класс
Ни ветром, ни гарью, косящей навылет,
Те запахи жизни, что здесь и сейчас,
Ее же сокровищ бедняк не осилит.
Я беден. И что? Я торжественно ем.
Я нищ. Ну и что? Из горла выпиваю.
И вам я желаю здоровья. И всем,
В ком сердца заместо судьба ножевая.
На мне вдосталь резаных, колотых ран!
А финка в кармане — да, наизготове!
И что? Я увижу сияние стран,
Заморских брильянтов в оправе из крови!
Дружище, давай, братец, выпей со мной!
Хлебни!
…я губами жую так беззубо,
Так сухо в груди, так болит за спиной,
Где ангелов крылья, архангелов трубы.
Старуха, я тихо вяжу свой носок.
Ангорская шерстка мне колет фаланги.
Унесся мой внук… шельма, ах, колобок…
На палубе в битву играют, подранки…
А сердце мне: бух! И захватит мой дух.
Накапаю капель в стакашек печальный…
Живу одиноко, хвораю за двух…
Бог троицу любит во тьме чужедальней…
А я…
…а я просто — в ночи — кочегар.
Я лишь кочегар. Моя родина — топка.
Мне матерь родимая — адовый жар,
А после работы — селедка и стопка.
Я землю вам, люди, до тьмы натоплю!
До смерти: не мерзните там, между снами…
Я, милые люди, вас жаром люблю,
Подземным огнем, в небесах пламенами!
Беспечно я уголь кидаю… мой пот
Скользит по щекам… искры сыплют половой…
Железный плывет и пылает наш плот!
Никто не потонет, попомните слово!
Никто!
…я ловлю эти точки-тире.
Я всем долготу-широту сообщаю.
Под звездами — синь. Океан — в серебре:
Морозные горы — от края до края.
Ползут, надвигаясь, роскошные льды.
Я вижу в окно их. На палубе люто,
Хрустально, и недалеко до беды,
До времени спящей в потемках закута.
А выйти на палубу?..
…вдаль я гляжу!
Меня здесь дежурить поставили ныне
Всю ночь. Я глазами скольжу по ножу,
По бритве Юпитера в синей пустыне.
Венера шевелит, цветной осьминог,
Лучистые щупальца… жгутся полночно
Мицар и Алькор… вот и Марс — вышел срок —
На льдистой охоте стреляет бессрочно…
О, Господи, полночь! Что там впереди?
Пожар? или праздник?..
от Фенди? от Гуччи?!
Летят метеоры, колотят дожди,
Истают запасы — на голод, на случай…
Я щурюсь! Вперяюсь в далекую даль!
Катает вода свою спину слоновью,
Семь футов под  килем, и счастья не жаль,
Когда припадаешь к земли изголовью!
Когда воду в губы целуешь, и соль
Тебе колет сердце ледовою спицей,
Тебя режет надвое звездная боль,
Тебе океан до рождения снится,
Земля в окольцовье предродовых вод,
Да, околоплодных!
да, околовечных!
Да, всем коловратом лесов и болот
Закрученных яростно, бесчеловечно
Вокруг человека! вокруг его тьмы!
Кругом его страшного, страстного света!
О, Господи, там, впереди — тоже мы!
О, дай нам ответ!
О, не дай нам ответа!
Вперед-здесь-смотрящий, дай зренья взаймы,
Не вижу в ночи белизны эшафотной
Великого льда, ни сумы, ни тюрьмы,
Великая ночь огнеглазо бесплотна,
Великая ночь всем подобьем смертей
Мне шепчет о жизни в холодное ухо,
Я мерзну, я дико продрог, до костей,
Уже подвело мне голодное брюхо,
И, Боже, как страшно желаю курить,
И пива глотнуть, до утра еще долго,
Титаник бежит наш вперед, во всю прыть,
И остры глаза мои звездного волка,
И вдруг я сияньем — вдали — вижу то,
О чем бы — ни лекарю, ни иерею,
Дрожу, как в горячке, накинул пальто,
Не верю, рыдаю, на мачту, на рею
Взираю, молюсь, над собой хохочу,
Себе не хочу общей казни и кары!

…и вижу себя — над кануном свечу —
В дрожащей руке моей матери старой.

ЛЕД

под Вегою спокойно жутко стынет
сто тысяч лет
рисует белым на индиго-сини
на все ответ
на двух Медведиц в горней смоли-шири
глядит века
отвесом тянет белой гирей
на дно зрачка
в ночи алмазом режут стяги
жгут тишину
плыву в отчаянном каяке
не потону
живите люди сколь угодно долго
хоть сто веков
войдет под ребра льдяная иголка
и был таков

…а потом земля его изнутри толкнет
хрустнет застонет лед
он стонет честно как человек
как зверь которого — мордой в снег
сползает медленно в океан
гордо горит между снежных стран
природа
какого же цвета ты
на белом — белые звезд цветы
не различишь на белом льду
нагого тела
и рук в бреду
ты только глыба
ты лишь гора
ты белая рыба
сегодня вчера
а нам пророчат: растают льды
а нам клекочут: вот пасть беды
плывешь хрустальный
сыскать ли концов
пытальней печальней
чем сто дворцов
ты весишь много
тяжелых тонн
расколешься — Богу
и хруст и стон
вот так оторвется
когда умрет
земля родная
и поплывет
набычась сколом
крича огнем
в пространстве голом
тяжелым льдом

ЯСТВА КОРАБЕЛЬНЫЕ. ВЕЧЕРЯ. ТЕТРАПТИХ

Я приглашаю вас!
А может, это приглашают меня.
Яства детства, на час, не доесть до Судного Дня.
На корабле в каюте стюарды сварганили мастерскую отца —
Отец мой согласен в том закуте плыть до конца.
Отец, хватит масло на палитру давить!
Ты ж не знаешь, сколь нам осталось плыть.
Отец мой, не устал от бесконечных марин?
Еще наглядишься на жидкий аквамарин…
Отец мой, ну будет тебе рожи матросни малевать —
Еще долгий путь, еще устанешь рыдать!
Отец… хватит из горла горькую пить…
Ты ж не знаешь, сколь нам осталось жить.
Отец, давай двинем в ресторан!
— Дочь моя, зри, я уж сыт и пьян.
— Отец, там давно накрыты столы!
— Чепуха. Я тебе нарисую, восстанут из мглы
Черепаховый суп, стерляжья уха,
Тощая нога деревенского петуха,
Астраханские помидоры, чарджоуских дынь
Сушеные косы… винограда синяя стынь…
Не устала ты, дочь, обочь царей-королей,
Жрать похлебку намалеванную
расписною ложкой своей?!
Этот суп гороховый… военный рататуй…
Эту пайку блокадную — за пазуху суй…
Я ж пирог поминальный — за верстою верста —
Для тебя расстарался — по всей шири холста!
А на Красную Горку блины я испек!
Мой глядит изюм — в небо — из румяных щек!
Солнцу брошу в костер икряной алый ком —
Мой краплак и кадмий, на этом свете и том!
Я толк знаю в раках! А вот и омар!
На блюде царит, не натюрморт, а пожар,
Так пусть идет к черту глянец-твой-ресторан —
Я гордый венецианец, венециан……..

…………………………………………………………..

Отец. Пойду одна. Отец, рисуй.
Кисть в жирную вкусную краску суй.
Вкруг тебя опричники, блеск их секир
Стережет твой беспечный, бесчинный мир.
А я пойду. Жратва затмила зарю.
Я картину твою, отец, издали зрю:
Три метра на три, холста мощный кус,
Едва уместился в каюте люкс!
Ах нет, в сарае… в бараке, там,
Где мать моя — устами к устам
Твоим — а ладонью ее стон гасил,
И крылья гасли, и не было сил…
Идет инквизитор, ал его плащ,
Выходит зверь из полночных чащ,
В красных воплях ступает чума —
Рисуй, пока ты не сошел с ума!
Рисуй, пока мы все не сошли с ума.
Корабль плывет. Вселенская тьма.
А я пойду. Отраженье мое — по ножу.
На новую Явную Вечерю погляжу.

………………………………………………………………

Всемирный Потоп ты еще намалюешь.
Всемирное, горькое это Потом.
Ты потом теки. Ты текилу так любишь,
И лайм-хризолит отрезаешь с трудом.
Всесветный огонь, и мечи Вифлеема,
Железные молнии рубят и рвут,
Пронзают насквозь, замыкается клемма,
Истлеют во вспышке корма, киль и ют.
Мое декольте. Я состарилась, правда.
Я вижу в гигантском зерцале себя —
Потоками ливня, исчадием града,
Стекло возжигая, беззубьем слепя!
Нельзя обнажаться. Морщиниста шея.
Да только до старой змеи еще плыть.
Вороной кошу, горностаем косею,
Цепляю на грудь обезьянию нить.
Я — только живая! Я — только живое!
Сегодня, немедленно, гордо, сейчас!
Я львицей рычу! Я волчицею вою!
А стол, полный снеди, от смерти не спас!
Стою в ресторации этой плавучей,
Диковина-дама, шальная гора,
Заплывший в безумие айсберг — на случай —
Из грешного завтра, немого вчера!
Я этой едой наслажусь, как искусством,
Всецветной ее, ювелирной игрой.
Я хлеб намалюю белилами густо,
Розетку наполню умбрийской икрой!
Отец мой — художник! И муж мой — художник!
А я что умею?! Да только пить-есть!
И только молиться… в бараке острожник…
О, голодно, холодно: мир… даждь нам днесь…
Играет оркестр. Музыканта четыре.
А может быть, пять. Ох, ошиблась я, шесть.
А может быть, восемь… всего восемь в мире
Молельщиков музыкой — за нашу честь…
За лесть. И за жесть. И за месть! Все отмолят.
Ласкальщики струн — о, пока мы едим!
Метальщики голи, лепильщики боли,
Курильщики воли — свобода что дым…
Мои музыканты! Ах, нот аксельбанты
Стекают скрипичным ключом со плеча…
Вы Баховы франты! Петровские канты!
Играете Реквием нам сгоряча…
Ах, лучше вы нам Травиату сыграйте!
Да первую сцену, где смачно едят,
За здравие пьют в леденистом наряде:
Расстрельные стразы и лунный парад!
Поздней — наводненье! Позднее — сельджуки!
И все геноциды, все битвы — без нас!
Едим мы и пьем вне рыданий и муки!
Застыл циферблат — перламутровый глаз!
Часы… о, живые… да, движутся стрелки…
Ешь, слышишь, и выпей… туда не смотреть…
О, Боже… омар мой ползет по тарелке…
Отец, цветом он — как купельная медь…
А может, купель — океан мой громадный,
Он ждет нас, крещаемых, тихо, в ночи…
Играй, моя скрипка! Играй беспощадно!
О, только играй, не молчи, а звучи!
О, Вечеря эта, почти нереальна,
В бокалы кровавые перетекла!
Стою, шея голая, в тряпках сверкальных,
Глотнула, а мне б закусить, все дела,
Деручую водку, в морозы, как надо,
Художники любят, и воблу потом,
А может, селедку из Райского Сада,
Табак до надсада и жирный залом!
Отец, ты со мною, быть может, и выпьешь.
Как ты очутился на сем корабле?
Отец, нарисуй, как отсюда ты выйдешь
На дальней, святой, безымянной земле.
О, ты на палитру и дуешь и плюешь!
О, жирный мазок — угощение всем…
Всемирный Потоп ты еще намалюешь,
Голгофу — потом,
и потом — Вифлеем.

……………………………………………………………………………….

…я на коленях перед измазанным краской тобой,
голова достает тебе до колена.
Я всего лишь — часов твоих морской смертный бой,
Дочь твоя, еще чуть, и святая Елена.
О, все вру, я грешница везде, вокруг,
Справа, слева, впереди и снизу.
Я руками образую спасательный круг.
Не узрит ни одна корабельная крыса.
Ты утек давно. Венецьянской лазурью — навзрыд —
Твое имя на мраморе, изгрызенном днями.
Так зачем тут плывешь один, и свеча горит
У мольберта, а знаешь, что станет с нами?
О, не знаешь… Отец! не знаю и я.
Я однажды выйду в бурю из поденного плена.
А сегодня я одна, видишь, на стальной лодчонке
твоя семья.
Моя детская головенка достает тебе до колена.

“мне в детстве приснился сон и я его запомнила будто я стою в тесной комнате на самом высоком этаже небоскреба комнатенка битком набита людьми все дрожат и плачут и вдруг как все закричат глядите цунами глядим в окно а там идет громадная волна величиной с небо и захлестывает наш дом и мы вопим а под водой вопли не слышны рядом с моим лицом плывет воздушный пузырь я его беру обеими руками вдыхаю воздух и остаток пузыря протягиваю девочке что стоит рядом со мной и жадно смотрит на меня она берет воздух из моих рук и я понимаю что сейчас умру и радуюсь что делюсь с человеком последней милостыней”
НАТАША

КАРНАВАЛ НА КОРАБЛЕ

Праздник! Розами — радость!
Праздник на корабле!
К черту сусаль и робость!
Все нынче навеселе!
Нынче станцуем сальсу —
От музыки ошалев!
Нынче станцуем самбу —
Гризли, олень и лев!
Нынче станцуем корриду —
С быком, на пуантах, легко!
Пятой разобьем корыто,
Барокко и рококо!
Пляшите, как за могилой,
Индрик-зверь и грифон!
Вам ангел на бычьих жилах
Наяривает ригодон!
И дэнсхолл! и уличный локинг!
Крутой полоумный брейк!
А струны дымят жестоко,
Так жарят на кухне стейк!
Так ярь кипящего джаза
Рвет надвое контрабас —
Слезою — да в оба глаза —
Цыганский раз-еще-раз!
Плещи, риоха, рекою!
Да не от зелья хмельны —
Оттого, что щекою
Прижались к щеке весны!

…………………………………………………………………………………….

…аяяй! венецьянская синяя,
упоительная лазурь!
ножку выставь, девка, красивую поперед торнадовых бурь!
крутанись на носке заманчивей титулованных балерин!
золотые груди горячие зазвенят, живой тамбурин!
лоб обымут перья крашеные, повторяя убор вождя,
в диких джунглях страсть бесстрашная,
под ребро навахой войдя!
ну, откинься, стань будто в раме,
гнись, ломись, перекувырнись!
школа самбы трясет веерами,
в серебре — раскосая рысь!
аяяй! вдоль по вымытой палубе,
вниз по трапу, вверх, аяяй!
озоруй обезьяньими пальцами,
когтем львиным до дна пронзай!
кровь польется по коже вареньем,
по принцессиной смуглоте,
всяк из нас — другому даренье: что в объятье, что на кресте!
кровью дико лики распишем, разрисуем щеки как дом,
затанцуем до звезд, до крыши, капитанский мостик снесем!
а какую ты маску хочешь?..
а какую щедро дадут!
попугай ты, волк или кочет — до захода, на пять минут!
до морского, в полнеба, заката — на пол-моря красный ковер!
выбираю маску заклятую — птица жарена, клюв остер!
да, ведь я у тебя жар-птица! А ты уж догадался сам!
в пляс пущусь! сон соленый снится, пьяный мед, течет по усам!
я танцую! на палубе лица, ноги, руки — все вторят мне!
каблуков стучат вереницы — кочергой в кочегарном огне!
в эти крепко сбитые доски, шваброй тертые дожелта!
вот слоненок — девичьи коски! поваренок — повадка кота!
неповадно нам, маскарадам, сатурналиям пьяным нам,
плыть без страха да без огляда в Дионисьев заморский храм!
где по стенам свисают гроздья,
в светляках — тореро жилет,
где ни розог и ни мороза, лишь один поцеловник — свет!
вакханалья, резвая румба, резко рубленая, как бамбук!
эта самба — трясется тумба — и с монашки слетел клобук!
севильянский костер мулеты,
венецьянской бауты дрожь,
бразильянское я мачете —
прямо в сердце!
и не уйдешь!
на рассвете и на закате, вдоль по жизни, вновь молодой,
по Тверской-Ямской позолоте, по заплате там, под водой,
я заштопаю эту рану, простегаю эту дыру,
расстегай, кусай без обмана, я же русская, я не дурю!
я танцую бешеней черных, смоляных, загорелых вас!
ярой сельвы я непокорней и блескучей креольских глаз!
ослепительно, ослепленно, обреченно, и к черту рок,
я на палубе крутосклонной протанцую — спущу курок!
вот и все! я дотанцевала! обними меня, капитан!
маску птичью сорви сначала — ведь лицо уходит в туман!
венецьянская лента синяя… Рио мраморный Иисус…
а Россию мою из-за инея не узрю и не дотянусь…
моя Русь! мой лик настоящий! капитан, пред смертью гляди —
в этот солнечный взор палящий, на боярский жемчуг груди,
а серьга оттянула мочку, на губе высыхает пот —
я — на миг от мрака отсрочка! карнавальный корабль, вперед!
так целуй глазами, устами, обхвати душою свою
явь последнюю, над морями, у отчаянья на краю!
маски жар у нас под ногами… наступи, не жаль, раздави!
виноград зашвырни в цунами, рви парчовый мешок любви!
я на палубе вот, нагая —
перед жизнью, перед тобой,
перед смертью!
не стану другая,
псом ты лай или волком вой!
разрешил ты нам карнавалить на дороге, на рубеже…
аяяй!.. соленая наледь…
это ночь, наша ночь уже.

…………………………………………………………………………………………

…озорую. Личина, игра!
да, я выхвачу лунную маску —
колыбельную… пела вчера!
хороводную… гаснущей лаской…
кто же там? павлин?.. может, лев…
может, алый, зарею, ара…
зеркала отразят королев
и растают подобьем пара…
я спою тебе: пара гнедых,
запряженных зарею… и сгасну…
эта маска — для скул моих!
о, для уст моих эта маска!
я не зверь! я птица павлин!
о, не так! я птица Гаруда!
улетает радужный клин,
ветер-бархат, алое чудо!
ветер-шелкопряд, изумруд,
роза-радость, рудая птица!
ветер знает, что все умрут,
но дает нам повеселиться!
побеситься! и колесом
покатиться — ах, не изловишь!
под личиной всяк — невесом!
на обманном не пойман слове!
изваляй мя в звездной пыли!
окати бериллом соленым!
карнавал на краю земли —
для сошедших с ума влюбленных!
ты же знаешь, мой хулиган,
как люблю тебя, ветр окраин.
ты же знаешь, мой капитан,
что Титаник наш непотопляем!
клюв Гаруды тебя клюет.
поцелуи жестки и грубы.
ты прости!..
танцует народ
незнакомую русской румбу…
клюв Гаруды… лоскут-парча…
к носу — бабочка — позолотой…
я мучача твоя, свеча,
под водою — твоя гаррота.

“я вот все думаю ну вот утонул Титаник куча народу утонуло и что вот была первая мировая война ну и что а потом Ленин а потом Гитлер и Сталин а потом на Нюрнбергском процессе в тыща девятьсот сорок пятом году судили военных преступников а разве сама война не преступление в Освенциме Майданеке Треблинке люди по трупам ходили с ума сходили сколько человек человеку причиняет зла немерено и после этого все кричат о любви а Христос о любви и орал во всю глотку и шептал тихо и что разве мы Его услышали нет ну кто-то ведь услышал”
НАСТЯ

ЛЮБОВЬ-2

милый, любимый, да мы ж не побывали нигде на земле с тобой
ни в Австралии, ни в Гватемале, бьет нагло в щеки прибой
его пощечины — от Акапулько, кастетом в кармане
до Бостона, пьяного маяка
мысом Доброй Надежды в урагане хохочет твоя рука
милый, люди урчат-бурчат в животах столиц
собой наливают всклень
площадной порочный подарочный блиц
едят завтрак на траве в виду деревень
а мы-то для солнца — шашлык на берегу
коль пристукнет жара
а может, рвануть в отель в Гавану, на бычье рагу
в Лас-Вегас на баккара
Я, милый, в свете высшем не кривлялась еще никогда
ты меня вывези, здоровьем пышу, до Страшной крыши Суда
о да, издаля зрю бандитов, кокоток, лобстеров
крейслеры и рено
одета кричаще, а робкая, неправильно пью вино
и вилку двузубую не так держу, смешно
не сяк по-аглицки говорю
а знаю, любимый, лишь это, одно
в зубах торчит: ай лав ю
милый, а выглядит как, не знаешь, не гони кипиш
лазурит-чаевный-Китай
в уши вставлю, коль цацки купишь
лишь блесткий локоток залатай
лишь на шубу из выдры шанхайской заплату ты наложи
таращусь на ресторанные попугайские немыслимые ножи
на зуб фальшивый пробую золото, а ты хохочешь во всю
луженую глотку, от холода согреться — шарманка, мерсю
а в дряхлом Париже, любимый, что ж там забыли мы
хвалимый, Богом хранимый, Нотр-Дам пылает из тьмы
горит на лету, тлеет сараем, волчицей подбитой ору
горит на пороге Рая, на диком вольном ветру
я Маркса-Энгельса-Ленина цитирую вслух, молюсь
тяну к пожарищу шею, скитальный опальный гусь
а ты — ну, наври! — купил билеты в Рио —
стриптиз — ой, вру — карнавал —
Жанейро — и капоэйра — никто там не выживал
жри такос и энчиладос, дави из агавы сок
милый, любимый, да я ж просто радость
бродячий твой туесок
ну, тяпнем, хряпнем текилы, ух, забирает как
вот так бы пить до могилы
стакан забирая в кулак
зеленая муть алкоголя
лайма слезная жуть
пусти, любимый, на волю
чуть-чуть, не смейся, гульнуть
я ж от тебя не гуляла
я верной тебе была
на самом краю одеяла
разлуку зубами рвала
мы ржем, как старые лошади, над картошкою визави
мы плачем в табачных киношках о разнесчастной любви
наш Голливуд продулся до пота, разорился Рокфеллер наш
а мы-то давно банкроты, не сыщешь и не предашь
забыта Орнелла Мути и Дитрих-матрешка-Марлен
другие трясутся груди
другие губы взамен
детишки нищие клянчат у моря монетки, еду
мы для них — иностранщина, подловленная в Аду
купи револьвер мне, милый, а хочешь — и пистолет
я выстрелю в мир постылый
в мой грех, которого — нет
в мои изумруды-топазы, поддельные, ай-яй-яй
в мои привороты и сглазы, бесаме мучо и баю-бай
туда, где спят гагаузы, шумеры жарят козу
куда не отворены шлюзы и не пустить слезу
не бойся, оружье брошу, на кой мне козявка та
мое ожерелье, броши, нафталинная красота
ты приодень меня, милый, у зеркала с Башню величиной
С Вавилонью
обниму тебя с силой, о, самбой-румбой шальной
о, жирной рыбою-сальсой, старик-и-морем, тунцом
желаешь сельского сальца, спрошу под исландский гром
шепну под шорох прибоя на Слоновой Кости и на Гоа
подзываю тайского боя сухим щелчком на раз-два
Ролекс ударит с запястья заплывшего — прямо в зрак
воленс-неволенс счастье, в пасть воткнули кулак
джунглевый рык самолета, рев отвальных паров
в Дамаске топает рота танцем — под танковый кров
и гул, и гуд, и грохот, и вой, дымный наряд
рвут горны военный зал
а знаешь, ведь о нас с тобой, оловянный солдат
Чак Паланик не написал
Пыланик… полынный пряник… палатка в ночной степи
а ты мне билет на Титаник, любимый, милый, купи

КОРОБКА С ИГРУШКАМИ

я не могу навек себя хранить.
я себя трачу, впору тихо выть.
я для чужих жемчужин — тленья нить,
оборванная гача, не пришить.
а мне кричат, вопят со всех сторон:
храни себя! и береги! и прячь!
не будь глупа! охота мир и гон,
он в каске красной, в колпаке палач!
я не могу при жизни в лодку лечь,
назначенную вечно плыть в земле.
моя игра совсем не стоит свеч.
светильник я — на мощном корабле.
я лишь игрушка с елки давних лет:
снимали, уронили, искры, треск,
осколков блеск, израненный паркет
и хвои плеск — халвовый арабеск
тяжелой малахитовой гульбы.
гирлянды рвут
с отверженных ветвей.
мои коробки с красотой — гробы
навек, на пять минут, до злобы дней.
до детской полночи, где пьяный Дед Мороз
топ — на порог, и ляжет на звонок
всем телом, и в ночнушке мать без слез
то завернет, то отвернет замок,
теперь же на колени, как в траву,
пред той коробкой, ветхой как Адам,
картон слоями слез,
слоями слёз плыву,
руками обнажаю стыд и срам,
сполохи, битвы, радуги любви,
посыпанные сахаром часы
стеклянным златом вызвенят: живи,
клади себя на колкие весы,
качайся, ветка,
руки запущу
в истрепанный мой короб колдовской —
вот Дед Мороз… Снегурка… все прощу…
забуду все, а помнить мне на кой…
вот под ладонию незрячей — снежный шар,
сребряный дождь… Дюймовочкин хрусталь
насквозь пробит…
а серпантин сожрал пожар,
фольговый воин отломил пищаль,
броня рассыпалась…
гнездом пустым — колчан…
павлин топырит изумрудный хвост…
дай лапу мне, фарфоровый Полкан,
стеклян-туман заткал зиянья звезд…
толкается в ладонь не голова —
грибная шляпка, красный боровик,
пред ящиком стою, едва жива,
еловый дым к устам моим приник,
я плачу, шарят пальцы… боль и жаль…
все ближе дно,
и вот уже на дне
нащупываю призрачный корабль,
который сорок жизней снился мне…
жестяный бок… картонных три трубы…
да разве детям, нам, споют в тиши…
святую елку к празднику руби,
пеки пирог, жарь в масле беляши!
да больше лука злющего клади,
да гуще перец — углем — в мясо сыпь!
мокра игрушка, словно бы дожди…
вся горяча, что коревая сыпь…
не вижу из-за чада якоря,
не различаю имя из-за слез…
о, елка, жизнь исчезла зряча… зря…
кто крестовину вынес на мороз…
в ладони я Титаник мой беру,
к лицу иконно, медленно несу,
целую — жертвоприношу костру —
все, что всю жизнь держала на весу,
чем я всю жизнь дышала и жила:
смеялась мать… курил в окно отец…
под елкой засыпала у стола,
где стыл салат и таял холодец,
где мандарин по скатерти катил
военным Марсом, с севера на юг…
тони, лодчонка, больше нету сил,
колючих, хвойных больше нету рук,
а только есть великая любовь,
а только ждет великая беда,
а только океан без берегов,
игрушек золотая чехарда.

ТОНЕТ ЗЕМЛЯ

Ледяная гора плывет. Ее важен царский, тягучий ход.
Густо-синий сироп, соленый… полить из серебряной ложки снег –
Сей алмазный торт, сей сверкающий грозный плот:
Переправа звезд. Не суйся сюда, человек.
Рыбы там, на дне,
а мы тут — фарфор на камчатной скатерке в огне.
Люстры неимоверной, громадной колышется океан
Винно-желтого света, и всяк от качки торжественно пьян,
Стол качается и плывет, кресла шатаются, как во сне.
Тина водорослей, безумье, переплетенье ахов и стонов так далеко.
Наш корабль неуклонно движется, куда! — кричу я. Куда!
Веселимся, танцуем! поцелуем стреляем — ах, в молоко!
А шампанское изо льда выдернут — и разольют без труда
По стеклянному льду бокалов,
ладонь ледяную грей
Ледяным дыханьем,
пьяный салют радужно жжет слезный хрусталь,
Пена тает, фейерверк грозных звездных морей,
Ну же, выпьем, ни прошлого, ни будущего не жаль.
Ледяная гора, ты близко! Я нарочно на весь зал хохочу,
На весь свет, ослепляя смехом укрытые снегом столы!
Этот дикий фокстрот мне уже по ногам, по плечу,
И ведут не меня — я в танце веду, увожу из мглы.
Утанцую из этого чертова обреченного корабля,
А куда, не глянуть в бинокль,
не глотнуть ни Асти спуманте, ни Дом Периньон.
Мы рассольной воды наглотаемся до тошноты — и право руля.
Коли лево руля — там рыбак в баркасе морозом спален.
Ах, вперед-ты-смотрящий! Захрюкал дрёмно!
Ослеп ты, что ль!
Капитан зачем тебя посадил да в воронье гнездо!
Чтоб, ни сыт ни пьян, следил океан, излечивал боль,
Перекатную голь от пуза кормил голодной звездой!

Нету времени. Нет его стылых роскошных примет:
На фарфоровых блюдах — котлет,
злющей водки, осетровой икры.
Осетры уплыли во тьму допотопных лет.
Во пещеру, куда волхвы в слезах принесли дары.
Нету времени, нет длиннющей, чудовищем неба, рыбы-иглы,
Чтоб заштопать свежую рану, ее зияние вдоль борта.
Я танцую, я запыхалась, маэстро, вы так милы,
Эта ночь последняя, да ведь она сама красота.
Мы столкнулись — с чем? а-ха-ха! а быть может, с кем?
Вы не знаете имени?.. и я не знаю. Гибнет ответ
На моих губах, паштетом измазанных,
а вкуснейшего не ем, не вем,
Это высший класс, и калиф на час, ледяной бандитский стилет.
Отдохнем, присядем, послушаем дивный рэгтайм.
Я тупой столовый нож в дрожащие нищие руки беру.
Ад — внизу, а Рай — наверху, а нет времени выше, там,
Куда канем, выбежав в ужасе на голую палубу, на ветру.

Веселимся, люди! Ну хоть бы в голову пришло кому,
В охмеленную счастьем башку,
под увитый роскошью лоб,
Что однажды время начнется!
Пробьет, часы в сгоревшем дому!
Процарапает днище наше, мастеря из металла гроб!
Веселимся, чертяки! Над молитвой хохочем! Грохот стоит
Ослепительных супниц, мисок, кастрюль,
хрустальных рюмок с колибри величиной!
Джаз грохочет!
…наслажденья среди белозубого вдруг заплачет навзрыд –
Улетающей скрипкой,
виолончельной улыбкой,
хоралом, встающим водяною стеной…
Обнимаю тебя! Я все поняла! Время, оно пошло!
Это пошлое время… пошагово, в танго… шевелись еще пять минут…
Закрути ногами энроске… отразит изящное очо ожерельевое стекло –
Бесконечность твою… у бездны застынь на краю…
рыбы па твоих страшных, последних пучеглазо, серебряно ждут…
Занимайся последней любовью! Переборки рвутся: натиск воды.
Истекай поцелуем-кровью! А бездна жадно целует тебя,
Вбирает соленым ртом, всасывает, не оставляя крики-следы
На одиноком зеркале, на волнах беды, где бесслышно вопит судьба.
Дай жилет пробковый, благословенный! Воздуха дай мне глоток! Спаси!
Ты кричишь: ныряй! Тьма уже через край! А я не хочу!
Ты, слепая люстра, вались на столы и яства, дурей, коси
На меня, а я в небеси, тебя к звездам прибью, молотком стучу!
Слишком медленно шлюпки спускают! Не хватит на всех!
Слишком мало места! слишком кучно, как пчел, людей
В утлом улье!
Мешаются гоголь-моголем слезы и смех.
Музыканты играют на палубе. Ты этой музыкой не владей.
Ты ее отпусти, упорхнет из горсти, сейчас разорвется трюм
От глубинной сини, от ныне-присно-и-во-веки-веков.
Это мы напоролись на остриё
бестолковых — безумных! — о бессмертии! — дум,
На лезвиё природы, на зубья разбитых оков.
Так легко и страшно рвется человечий металл.
Так нечеловечий скрежет рвет нежную плоть на куски.
Дай последний дух, земля! тонешь — вот начало начал!
Вот — в конце концов — воют люди от Божьей тоски!
И я вою на все звездное небо!
Мой голос временем пьян!
Рвется ресторанной салфеткой!
халдейской жилеткой!
третьего класса штопаным теплым платком!
кочегарным — в топке — огнем!
Но ты знаешь, земля, горячим сердечным комком
я все еще верую в твой океан,
Что я жалким зародышем Завтра, к рыбам падая, стану в нем!
И когда ты, земля моя, утопая в небе, святую корму задерешь,
И в пучину ринешься, содрогаясь от жизни, железный зверь,
На звезду во льдах покрещусь: а Бог, глянь, на меня так похож —
Кассиопеи змея,
ледяная соль бытия,
в рулевую рубку водой забитая дверь.

“я всю жизнь мечтал видеть мир ну все-все что вокруг не одними только своими глазами а такими огромными шарами вроде как у стрекозы чтобы видеть все со всех сторон и сбоку и снизу и сверху и даже изнутри у стрекозы фасеточные глаза страшные шары жуткие они на солнце зеленью блестят как изумруды я в учебнике на разрезе эти фары поглядел кошмар ужас как пчелиные соты они устроены вот природа создала в одном глазу тысяча глаз я бы хотел чтобы я был не я а тысяча людей и всеми их глазами видеть жизнь вот бы круто было”
КОСТЯ

ЛЮБОВЬ-1

я тебя нет не знала
крепче к себе прижми
обжигает металлом
время между людьми

я со дна восстала
бездну переплыла
я видала кораллы
шила меня рыба-игла

для чего воскресла
для тебя видать
плывет под водою кресло
то вперед то вспять

водоросли затянули
белую раковину
рояля
летят рыбы-пули
разнежье тянет ко дну

мне тихо спать надоело
в старушьей тине веков
погладь иное мне тело
сбей сталь инаких оков

не знала ни глаз ни имени
шатнуться не устоять
зачем утонула с ними
зачем восплыла опять

любовию воспылала
опять к тебе одному
опять ушел от причала
плавучий наш дом во тьму

и лежа на льдистом ложе
и плача на подлом дне
впиваемся кожа в кожу
целуемся как во сне

лицо на лицо ложится
ребро на ребро: живой
и перевиваются жилы
багряной морской травой

да вся наша жизнь любимый
воскреснуть и умереть
и снова воскреснуть
мимо
плывет железная клеть

а мы наше длим объятье
в неправде нигде везде
плывет невесомое платье
в бирюзовой старой воде

цепочка жжет золотая
заржавелая стократ
я снова жизнь надеваю
алмазом в сотни карат

и я тебя обнимаю
целую — соль на губе
и я с тобой умираю
да что там уже в тебе

ДАГЕРРОТИП

дагерротип коричный коричневый
ломкий по углам — буфетная вафля
рамкой резною зимним наличником
обхвачена
камера — длинноногая цапля
темное фото
светлое фото
старится год от года
ломается на меридианных сгибах
крошится по широтам где плачут рыбы
дагерротип архетип тайный всхлип
в кружевной платочек ридикюль черепаший
резко захлопнут
в ладоши захлопают
всунут в дырявый носок деревянный гриб
штопай не штопай день вчерашний
день зряшный загашный
лучше не вспоминать

…мать
в обнимку с малым сынком — на табурете
корабль плывет океана две трети
пропахано утюгом железным
солью дышит дрожащая бездна
дагерротип не сожгли не порвали
их всех по именами называли
дагерротип тайный чип под кожу
под сердце
горошиной под нежное ложе
дагерротип шальная виньетка
лилейная царская метка
много ли взял фотограф известный
за корабль-призрак
над пьяною бездной

дагерротип разгляди фигуры
фарфор финтифлюшки фиоритуры
рояль чисто-белый он айсберг
на клавишах — астры
из корабельного зимнего сада
курилка кури до надсада
до рвотного кашля
до звездной чахотки
до чертополохом сожженной глотки
окурок гаси
череп тяжкий и медный
ты пепел пыльный и бедный

дагерротип за фигурами — тени
фотограф не заснял сновидений
не заснял эти вопли проклятья
солью до горла зашитое платье
от Пуаре роскошный наряд
пуговицы горят
выше небес плещут воды
плачут народы
дагерротип туфли зонтики шляпы
львиные морды и лапы
ручек дверных кружевные колонны
слезы и стоны
густо волна их замажет
синею сажей

дагерротип эти контуры шлюпки
криков котурны
кровью парижской намазаны губки
нет похоронной урны
есть океан фотография толщи
дикой воды
дагерротип любви моей тоньше
хрупче слюды
много фотографов после снимало
на камеру — смерть
дагерротип после бала —
нельзя глядеть

дама в кружеве мальчик в матроске
она крепко его обняла
еще плывут каплями воска
свечой на краю стола
лед тает
рояль играет
держись за меня мальчик мой
дагерротип изгнанья из Рая
мы доплывем домой

крики какие же громкие крики
уши мне рвут
дыры ртов уродуют лики
превыше йодистых пут
мы на поверхности мы на грани
мы еще на плаву
дагерротип старинных рыданий
я же еще живу

ты меня рано фотограф хоронишь
у камеры нету сил
ты меня рано в лодку Харона
угрюмую посадил
мальчик держись
снимка старого бредни
выпечка сухого листа
даром дагерротип последний
последняя маята

видишь горят прожекторы люстры
и бортовые огни
видишь как люди сыплются густо
в посмертные ночи-дни
мальчик сжимай мне матери руку
кулаком клещами клешней
дагерротип розы шип на разлуку
выхрип последний мой

“я вот все думаю а где граница между сознанием и бессознаньем ты все помнишь все знаешь любишь ненавидишь а потом вдруг раз и ничего не помнишь ничего не знаешь и где твоя любовь и где твоя ненависть а нету их все исчезли а ты вроде жив еще а может ты уже умер только сам не знаешь об этом”
ВОЛОДЯ

***

мир когда уйдем другой будет другой
туда — ни ногой
мир уже будет ни слышимый ни зримый
нелюбимый
так давай любимый подольше поживем
подержимся здесь
за плывущую доску
за шлюпочный окоем
за бумаги десть
тонем
вопим: по коням
нету сил
серебра воздуха горстка
лучше бы ты любимый
поцелуем меня задушил
на том перекрестке
раковин касаюсь зрячей рукой
целую жемчуга торжество
мир когда утонет уже будет другой
мы не увидим его

ДЕНЬ ГНЕВА

“я часто смотрю отсюда в будущее гадаю какое же оно будет а иногда бывает смотрю на себя из будущего это так странно глядеть на себя из того времени где ты не будешь жить никогда и я сам себе оттуда из будущего кажусь странной фигуркой таким оловянным солдатиком я тону в море тонет картонный корабль рты оловянных фигурок разеваются в крике но я криков не слышу только вижу кругом синюю воду а мне совсем не холодно и не страшно”
САША

ОДНИМ КАДРОМ

В путь отплыли. Не помнит никто в сизом инее пристань.
Я вот помню. Багряно и жадно хвощи оплели
Кровеносное, росное, о, богоносное тело… выстынь
На кричащей огнями границе богов и земли.
В путь поплыли. Да! резвый беззубый младенец
Руки матери книзу тянул и нещадно орал,
Наважденец, кошмаров и плясок чужих сновиденец,
По ночам в пеленах распевая хрипатый хорал.
Покатился мой шар, задымилась моя атмосфера,
Коммунальная кухня крестила меня кипятком,
Керогазом и примусом, а заиконная вера
Заоконною вербой моталась, таяла под языком.
Вяжет день на рукав кумачовую чудо-повязку.
Первоклассные перья царапают ночь серебром.
Мандарины в авоське, в метели, индийскою сказкой
Мне под елку катятся! в салюта юпитерский гром!
А под елкой, в ежовых колючках, Белка и Стрелка!
На верхушке — звезда-рубин, костром из травы!
А на лапе, спиртово-пахучей, плюшка —
лесная белка:
То отцов подарок, дивись, из самой Москвы…
Я плыву. Я, монахиня школьная, форму снимаю,
Снежный фартук целует чугунный утюг на пару.
Я в толпени иду, во флажках и шарах Первомая,
Я не слушаю радио, взрослую эту игру.
Мне икру покупают зернистую на Мытном рынке,
И капусту у теток-бочонков, ах, руки-ухват,
А земля все плывет, загляну на днище корзинки —
Там Париж и Байкал,
лезвиём — енисейский закат,
А земля все плывет, я на ней, не слыхать содроганья
Утомленных машин — чудовища трюмно ворчат,
Нас несут мимо мира, в багровой войны полыханье,
Красногалстучных, красноязыких, краснофлажных волчат!
А земля все плывет,
и плывет на ней красная Куба,
Половина Европы-рыбы, вся красная,
красный Китай,
Я кефиром на сон мой грядущий испачкаю губы,
А все лью в эту красную чашку с Лениным через край,
А земля все плывет,
запустили Гагарина в космос,
Будто в черную печь зашвырнули пацанский снежок,
Распускает мне Дэвис чащобные смольные космы,
Твист и шейк не пускаем на грозный дубовый порог,
Теремной иль тюремный, и правда, запутались сами,
Гребень выстрелов лагерь втыкает в таежный колтун,
Я гляжу на себя с пожелтелой бумаги моими глазами
И слезу утираю голицей, такой колотун,
Я гляжу на себя,
раскрошилось печальным печением фото,
Расклевали вороны хвойный хворост, что бабка пекла,
А художники пели, спиваясь,
а франты и моты
В преферанс продувались до нитки, до штрипки, дотла,
А земля все плывет, друг на друга нахлынут народы,
Наползут границы, сшибутся материки,
И цунами восстанет — сомнамбулой хищной свободы,
Вечной лжи, меч Дамокла, на расстоянье руки!
Я гляжу на себя с фотографии, Господи Боже,
Я плывущую сущую землю в лицо узнаю,
Крепко жмурюсь: зачем на тебя так жгуче похожа…
Отвернусь — увижу на палубе гордую спину свою.
Я иду в яркий зал, в перекрестья великого шума,
В звон тарелок-бокалов, в журчанье крепленой крови!
Я не слышу проклятий и стонов из чертова трюма!
А ведь там — кочегарами — предки все, корни мои!
Разделю я со всеми угарное это веселье!
Ледяное шампанское хватану через край!
Мы потонем, ребята, в субботу, ах нет, в воскресенье,
Да не плачьте, воскреснем, а коль не случится — пускай!
Нас уже столько раз, ребятня, на расстрел выводили!
Нам уже столько раз — в грудь навылет, в затылок, висок!
А мы снова вздымались крылатые, в славе и силе,
Из земли прорастали, а кровь уходила в песок!
Не веди меня в танго, хитрец, неуклюже и грубо!
Не клади на фарфор мой ни лобстера, ни ананас!
Я сивухой на сон мой грядущий испачкаю губы
И стакан разобью о паркет — за плывущих, за нас!
Завихрится метель и закрутятся звезды поземкой.
Злая люстра Галактикой вертится, просится в пляс.
Я смеюсь слишком звонко, слишком отчаянно-громко,
А часы корабельные бьют двенадцатый час!
…я плыву еще, да, в океане оставленной ночи,
Ты разрежь ее, мама, ту паюсную икру,
На ржаного ломоть положи, кто сколько хочет,
В подстаканнике чай поднеси к задыханью в жару.
Ты, отец, ты же зришь — обрывается наглая пляска
Твоей Золушки, босиком, без архангельских крыл…
Вот руки твоей — на ночь — блаженная жженая ласка:
Пахнет маслом и сажей ладонь и снегами белил…
Всё ты намалевал, все простые земные картины:
Завирухи всех войн, позолоту-вранье всех миров,
Эту кожу свиную испода, слезу исполина,
Этот слабый пустынный огонь освященных Даров…
Не смогла погасить огнепады Багдада, Пальмиры,
Не смогла раны ливневой Ливии забинтовать,
Лишь в чудной ресторашке среди полоумного пира
Танцевать, танцевать, до упаду, до дна танцевать,
Понимать: господа, кореша, товарищи, — тонем!
В это жарко и жадно не верить, ничуть, никогда!
А Титаник плывет, за брильянтом Венеры в погоне,
Под Луною играет айсберг, слепая слюда.
Поцелуй меня, отче, ты пахнешь рыбалкой и краской,
Сыплешь искрами, мой кострожог, остатнюю ночь раскаля,
Нарисуй мне в альбоме всю в морщинах, старую сказку,
Начертай мне на тонущем лбу царские вензеля!
Дай мне ложку мою… мельхиор да чернь, завитушки…
Это лилии распустились, нимфеи, на черном пруду…
Дай, в углу каюты валяется… белку плюшевую, игрушку –
С ней и смерть мне — жизнь, с ней жарко на холоду…
Нарисуй, как я важно и страшно на дно опускаюсь,
С белкой Времени, жрица земли, твоя блудная дочь,
Я, царица, старуха, владычица ныне морская,
Я в разбитом корыте плыву в неоглядную ночь.

ЛАЗАРЕТ

военный запах галет
солдатский дух голенищ
тюремный мой лазарет
незаживающий свищ

вхожу под своды тук-тук
каблуками
в помаде рот
маской закрыт мой люк
фабрикой “Скороход”

и я под кошмой пластом
под зимней иглой лежу
на этом свете на том
подобна тупому ножу

держу высоко я шприц
и подношу к себе
вокруг шевеленье лиц
и лунный пот на губе

пошто же скос половиц
под нами качает столь
безумье голодных спиц
стеклянного зелья боль

а я на себя гляжу
игольным ухом зрачков
а я себе в жилу ввожу
бред сивых кобыльих веков

лекарство от яви и зла
лекарство от сна и тьмы
вот я от мира ушла
взяла свою жизнь взаймы

да что же качает так
неистово так штормит
купи мне тишь за пятак
галету за сто обид

введи мне под кожу свет
а то я сойду с ума
и зелье твое на обед
из ампулы выпью сама

а что за стук во дворе
никак выбивают белье
да нет это на заре
расстреливают воронье

и падают у стены
кровяня кирпич хребтом
отцы мальцы братаны
монахини со крестом

матросы — тельник бушлат
торговки и сопляки
опять в палате гремят
твои судьба каблуки

опять твой казнящий шприц
опять твой пьяный укол
бросайся на брюхо ниц
весь в инее суходол

зима окончен расстрел
звезда твой окончен бал
Титаник плыть не посмел
где ангел мой пролетал

ПЛЫВЕТ ВРЕМЯ И ТОНЕТ

Снарядили нас в путь. Целовали в слезах.
Мы стюардам билеты тянули, гордясь.
Переплыть это Время за совесть и страх,
За серебряный грош, за морозную вязь.
Подарили судьбу. Подтверди! Распишись!
А быть может, продали? Не все ли равно!
Уши заячьи, морды хитрющие лис,
Человечья слеза — все смешалось давно.
Перешли мы по трапу с земли на ладью.
В колыханье. В надежду. В тоску. В никуда.
Третий класс. Я усядусь на злую скамью.
Первый класс. Я в манто завернусь в холода.
Мы плывем. Поцелуй тебе, ангельский штиль!
Будет буря — поспорим, поборемся с ней,
Как учили! А трюм, эта черная пыль,
Этот уголь в золе преисподних огней —
Здесь родители горбились, деды мои…
Я страницы учебника вновь послюню…
Полистаю… руби, и в атаке коли…
А потом уголь в топку, пятьсот раз на дню…
Вся история — веер огней. Весь Восток,
Из кумгана пьянящее масло излей…
Запад весь, в запоздалой молитве жесток,
Крестоносный у Гроба Господня елей…
Ах ты, Буддою, кубово-синий Китай…
Чай пахучий… в нос, как нашатырь, шибанет…
Первобытно-огрузлый, булыжный Алтай —
А Белуха — легчайший, заоблачный плот…
Сгустком — Африка… то ли графит, то ль алмаз
Засовал черномазый в порез на бедре…
А еловая Швеция — высверком глаз —
Русокосой Люцией — в водице, в ведре…
Ты, Байкал мой святой! Енисей мой родной!
О, куда ж я от вас одиноко плыву?!
Муж и сын далеко. Только Бог мой со мной.
Удержи меня тут, на плоту, на плаву.
Наше время потонет, един Твой закон,
Так зачем же мы бьемся, сгораем, кричим,
Обнимаемся перед расстрелом, звонком,
Пред поверкой дрожим, кроем Рым и Нарым?!
Ох, мне люто… За плечи себя обхвачу.
Я сама себе шуба. Сама себе зверь.
Коли встану – подобна я стану лучу.
И сама распахнется железная дверь.
Все заклепки посыплются, хрустнут пазы,
Отвернут все шурупы шальные шторма,
Что, Атлантика, выше Гольфстрима грозы —
Баргузин и шелонник, култук и сарма?!
Вся стряпня эта Богова, кухня времен,
Саблезубые битвы и древности все,
Катастрофы и строфы, и заячий гон,
И рыбалки в ночи на опальной косе,
Андамукский опал, медногорлый кувшин,
Только сказку в ладони медовую лить…
Я плыву вместе с вами!.. корабль-то один…
Сколь назначено стыть… сколь назначено жить…
Все Голкондою глянет, что ты переплыл.
Все сокровищем станет, что ты потерял.
Тинторетто писал — средь замшелых могил —
Свою мертвую дочь, кисти крепко держал.
Я ведь знаю: утонем. Да куплен билет.
И плывем. И я Вечерю нашу люблю —
Страусиные перья, и стынет лангет,
Моя дрожь переходит под дых кораблю,
Под стальное его, мужиково ребро,
Он Адам мой, корабль, Бог его рассечет,
Вот сейчас, вот, немного, распорет нутро,
Бросит кости живые: гляди… нечет… чет…
Мое время… казненное время мое…
Иль казнимое ныне… сегодня… сейчас…
Ты мой мытарь и мыт… быт мой и бытиё…
Не гляди. Я рыдаю в виду твоих глаз.
Позабыты Хорив, Ярослав, Святополк.
Процарапал нам бок лед мой, волк, втихаря.
…а вода вся — холодный хоругвенный шелк.
Тонем. Крики. Созвездья. Далече заря.

“я бы хотела целый век идти все идти и идти по тихой дороге и чтобы тепло и листья шелестели и держать ребенка за руку вести за собой мать ведет ребенка вы сто раз видели это на всех дорогах а когда он устанет мать возьмет его на руки и понесет вот это я навсегда иду по дороге и несу на руках ребенка а он спит а я плачу от радости и улыбаюсь”
ПОЛЯ

ОДИНОКО

мне так одиноко
я в каюту нахально тебя позвала
за дубовым порогом
яства на блеске стола
на карельской березе
силки птичьи сетки
в креманке застылые слезы
олений ягель в розетке

я русская а ты я не знаю кто
француз ли немец
перец на сале
еще в Аушвице не сняли пальто
серьги зубы очки не сняли
еще в атаке под градом Верден
не плюнули желтым хлором
томик в пальцах тонких
ах Поль Верлен
вслух почитаем хором

спросил как меня зовут
угадай с наскока
за раз-два-три за пять минут
я так одинока
Титаник гремит набавляет ход
а здесь между нами
батька Левиафан скелетом плывет
лед прет табунами

нет немчик французик как там тебя черт
нет мы не утонем
мы непотопляемы
железный челн
и плачет и стонет
давай спою тебе старинный романс
цыганский ли русский в обнимку
сто лет спустя не узнают нас
на охристом снимке

ах старое фото цвета желтка
цвета грязи дождливой
шампанское — лед
на дне зрачка
все еще живы
ничто не закончилось
все лишь началось
до рока до срока
я мясо порезала вкривь и вкось
прости
мне так одиноко

НА КОЛЕНЯХ ПЕРЕД МУЗЫКОЙ

Ах, красные бархаты, золото кресел!
Ах, розаны-кисти метельных платков!
Мне вечер чужой корабельный повесил
На грудь — ожерелье кровавых веков.
Гранаты! Алмазы! А может быть, стразы!
А может быть, сразу — сегодня — на дно!
Не знаем штормов, запределья, заразы,
Жужжит белопенное веретено.
Наш нос разрезает упругую воду.
Утюжит столетия наша корма.
Титаник, земля! Да, в огне нету брода,
Да в море мы сходим по суше с ума!
Плывем. Эта палуба что так трясется?!
Вниманья торжественно не обращай!
Гляди в рюмки лед, в колыханье колодца,
Украсит лимон длиннолистный твой чай!
Ах, верхние палубы вертки, стрекозы!
Ах, нижние палубы — крепки навек!
Шампанское шепчет! Хрустальные розы!
В открытые окна слетающий снег…
Нам музыка эта рыдает, играет
На весь необъятный слепой ресторан!
И каждый не знает, что он умирает.
И каждый в ночи хоть немножечко пьян.
И танец… кэк-уок, или гордое танго…
Ах, этот прилюдный, подблюдный фокстрот…
Налейте мне сока… разрежьте мне манго…
Подайте салфетку… слеза режет рот…
Народ! Ты плывешь еще. Разве не чудо –
Корабль еще цел, и форштевень упрям!
Еще потанцую средь яда и блуда!
Еще прибегу в корабельный мой храм!
Качаются свечи… кренятся иконы…
Поклоны отдам и молитву воздам —
И в море огней, в ураган-котильоны,
По бальным, по взгальным веселым следам!
Ведут оркестранты смычками по жилам —
Шатается музыка, пьяная вдрызг.
Мы тонем! Вы слышите?! Полночь пробило!
…часов комариный, рыдающий писк.
Слез брызги застыли. Вода, ты так рядом.
Стихия, ты гибель. Кого обвинять?
Безумного рыка, хмельного надсада
Сильнее — молчанья широкая гладь.
Обнимемся, люди!
…нельзя обниматься.
Поднимемся, люди!
…мы тонем, гляди.
Осколками роскоши, стеклами глянца
Осыпано тело. И кровь на груди.
Гляди: у души моей тоже есть кожа.
Когда под водою исчезнет корма —
Я воду вдохну, до сияющей дрожи,
До боли при родах сошедшей с ума.
Мы поздно заметили звездные грады.
Мы поздно увидели смертные льды.
Вопили: нам рано! нам жить еще надо!
Кричали: спасите! не сдюжим беды!
А тут оркестранты так тихо играют,
Так музыка щеки и веки мне жжет…
Я к ним подхожу… голым ангелом Рая…
Иль вестником Ада… последний поход…
И я опускаюсь пред ней на колени,
Пред музыкой милой последней моей,
Она за спиною — весь хор поколений,
Победы всех войн, казни всех площадей,
Все праздники, трубы, хоругви и флаги,
Объятья в ночи и младенческий крик,
Вся жизнь на юру, на откосе отваги,
Ликующий вопль и рыдающий лик,
Я рот разеваю — так плачет, так стонет
Народ, и последнюю песню пою
О том, как земля наша медленно тонет
В слезах колыбельных, у тьмы на краю.
И шлюпки спускают! И резко стреляют!
Спасают, карают — во звездной пыли!
…а мне музыканты рэгтайм свой играют —
Кокетке, певичке небес и земли.

СТРАСТЬ

ты плывешь надо мной
ты вечно плывешь надо мной
я ракушек стая
галька цветная
осколки разбитых жизней
под грудью твоей под руками
под ладонью речной мой жемчуг смешной
тризной и укоризной
маленький и кривой пьяный еще живой
точками запятыми слепыми зрачками
под тобой ресницы мои волосы водоросли мои
я русалочий бред твой
бормотанием торопливым
помнишь ели с тобою после любви
судака в песке печенного на кромке залива
ты не бойся не бомба
я не бойня твоя
уложила тебя не на закланье
поиграем в царицу жемчужную золотого царя
в двух рыб золотых
за гранью
этой рюмки граненой
а я твой сейф
подобрал ты ко мне отмычки
тебе рыба
а ты мне сеть
вот котел лови для розжига спички
человек состоит из пути в никуда
ладони-ступни-лопатка-трахея
этих бедер серебряных ведер вода
этой шеи стальная рея
брызги
капли
пузыри
струи
потоки
трубный вой
океан истекает кровью
обнимаемся крепко
уходим в бой
в запоздалое молитвословье
эти мелкие перлы на нитке шальной
от Картье а может забыла от Фаберже
тонут гаснут у изголовья
ты плывешь надо мной
в постели немой
под водой
над смертью моей неглиже
над жемчужной моей любовью

“мне иногда кажется что я глухой как Бетховен да что там просто Бетховен глухой напрочь насмерть глухой и что могу пользоваться только разговорными тетрадями людям протягиваю а они мне в тетрадочку пишут вроде бы слова а я слышу музыку я ее внутри себя слышу и слышу все время слышу а когда времени не станет я все равно буду ее слышать”
ВАСЯ

МУЗЫКА

звучите, звучите! ползи ты, ящерка, змейка,
лукавая молния из-под пальцев, кусающих гриф…
звучи, моя детская музыка, дудка-жалейка,
небес окарина, врата океана открыв.
у каждого, кто, качаясь, бредово играет,
зажмурясь, улыбку бабочкой на лик нацепив,
судьба верной собаки, что изгнали из Рая,
судьба стылой колючки, царицы из всех крапив.
поет вьолончель,
клянется навеки скрипка,
и плачет… и плачу,
ладони притиснув к печеным яблокам щек.
альтист, какая ж горячая у тебя улыбка,
ты дышишь на деку, мгновенно белеет висок,
ты дышишь на музыку, наледь вот-вот оттает,
ты сердцем греешь винный приторный лак
на выгибах эф, струна дрожит красноталом,
по грифу слеза течет на вороний пиджак.
вы сбились в горстку музыки на палубе этой.
сгребли в исповедный вас, нежный, цветочный стог.
поет вьолончель, контрабас стреляет ракетой,
спасите, о, помогите, люди, а может, Бог.
поет вьолончель грудно, громадно и густо,
так женщины воют по дорогим мертвецам.
обвал хрусталя, седой водоскат искусства
зачем сейчас, напоследок, тонущим нам?!
как стонет рояль! Боже мой! он умеет плакать.
он все умеет: пленять, судить и орать!
пахать чернозем! месить сапогами слякоть,
на золоте струн рожать поцелуев рать!
играй, пианист! звучи! тебя не застрелят!
играй, как умеешь! а ты умеешь — весь мир!
мерцай-бегай пальцами, вышептывай терпкие трели,
бросай нам в публику полынной ноты сапфир!
звучите все сразу! ни приговора, ни сглазу,
ни памяти вам, искусникам… ночь, перешитый фрак…
вдыхай же музыку-боль веселящим газом,
и смейся, когда тебе сердце зажмут в кулак!
под ребрами музыка… тесно и узко… томно вратами,
путем родовым не в жизнь уходить — на дно.
играй, моя музыка, звезды пятипалой пламя,
морской офицер рыдает, горбясь, да все равно!
играй, мое чудо, аккордом погрузимся тихо
туда, где нам рыбы тихими ртами споют,
где рыбьими херувимами станем…
ни крика, ни дыха,
молчанье… сурдина… квинтет прощальных минут…
звучи, океан! моей музыкой ты восстанешь.
мы канем вниз, а ты воздымешься вверх —
оживше-Голгофскими, разбойничьими крестами,
в едином котле варящими плач и смех!
играйте, ребята! вода захлестнула нищих.
богатые дышат еще… над перстнями дрожат веера…
играйте все громче, ярче, нежнее, тише и чище,
играйте сегодня, как завтра и как вчера.
припомните отмель, костер, ночную рыбалку,
отцово курево, штопаный бабкин носок,
и Матери вашей Божью зимнюю галку —
с ладони, опричь кормушки, клюет кусок…
звучите, молчите, минута для вспоминаний
о, есть еще, есть еще, есть еще, есть еще, есть…
…как трудно на скрипке скрипеть… а снаружи – сани,
и снег, и елка, и льда консервная жесть,
и флаг этот, мак махровый в мутной метели,
и первый, за гаражами, едучий табак,
и первый жар с девчонкой безумной постели,
и первый, вязью мороза, диагноз: рак…
а смертного ложа, играйте, уже не будет,
о, только играй, не рви время, не рви струну,
вы все герои, играйте, пусть плачут люди,
мы с музыкой чистой, небесной пойдем ко дну,
прижмись же к музыке милой ладонями, грудью, устами,
последний гимн, уплывая, кричит народ,
юродивой музыки океан из земли восстанет
и хлынет на палубу, и лепет жалкий зальет,
а скрипка плывет,
плывет небес нотоносец,
плывет партитура, расписана по голосам, строга…
звучи! пусть глаз твой на струны медные косит,
о помощи мир не просит, и такт отбивает нога.
о, вы уж не люди, а просто вольные звуки.
трепещет дека, свет клавиш — на дне зрачка.
назначено вам обняться в невыносимой муке
лишь с музыкой вашей, под пулями звезд у виска.

ЧТО БУДЕТ

я загляну тебе в лодку потных ладоней.
так на железо красное зрит неклейменый раб.
что будет после того, как корабль утонет?
что станет после того, как утонет корабль?
что будет после гибели нашей всеобщей,
после гибели мира нашего,
а может, он не
умрет, он плывет, и проплывет он больше,
чем ему назначено Богом, лежащим на дне.
что, Боже, будет со мной после моей смерти?
что после смерти моей будет с миром моим?
уйдет в затвор новая Катерина Доэрти,
новых войн разойдется кругами угольный дым.
я просто делаю бесполезную эту попытку
глянуть в будущее… ладони давай, раскрой,
консервы вскрой, и свари гороховый, жидкий,
походный суп за взорванной в атаке горой…

в бессмертном мире все, милый друг, умирает.
в бессмертном мире всему подведут черту.
ах, к черту гаданья! сломя голову удирает
бессмертное время, разрезано на эту жизнь и на ту.
я руки твои, время, хватаю шальными руками,
от ладони ладонь отдираю… а что внутри?
я, время мое, с тобой умираю веками,
а как умирать буду — отвернись! не смотри!
о, вот ладонный узор!
Амазонки пираньи…
мираж Миссисипи… Волга в ватнике льда…
священный Байкал — исподом зеркал…
и за ранней ранью —
Атлантика… о, ты гибели в ней не искал…
вот эти спирали судьбы на подушечках пальцев,
на каютных подушках, на позолоте вод,
ты ваксой, ты жиром их черным вышей на пяльцах,
расшей обшивку и ризы морской испод!
ты ими солги, письменами скорби и гнева,
беспомощными царапинами, иероглифами любви,
ты ими прижмись ко щекам моим, справа и слева,
впечатай крепко в лицо мое и шепни: живи!
мы тонем, а ты живи!
заливайся слезами,
выдумывай вновь секстант или ватерпас!
…никто не знает, что с нами случится завтра,
и лишь земля морями плачет о нас.

РУСЬ

Тонет Русь. Холстина белья.
Руки вверх. Дымы деревень.
Тонет старуха, Россия моя.
Крест надень.

Ты, в бане парясь, крест потерял.
Гремучий пафос ты нацепил.
В овраге язвой чернеет пал.
Молиться нет сил.

Как баня выстыла. Охватит дрожь.
Окно отсветит красной слюдой.
Не по хорошу мил, а по милу хорош.
Я рыба мыльная — под водой.

Тону, раба. Воздух хватаю ртом.
Я Земля-Рыба. Огромен плавник.
Я только сейчас. Никогда потом.
Я — материк.

Я страшно, медленно под воду иду —
Гигант плавучий, роскошь камней.
Чешую посейте мою в борозду.
Взойдет — до скончанья дней.

Меня изнутри воды видать:
Громады жабр, громады гор,
Навыкате жемчуга благодать,
А хвост — костер.

А хвост остер, и остер плавник,
Я Рыба-Осетр, торчит копье.
Плыву, каменный материк,
Взрезаю плавнями бытие.

Я Земля-Рыба, двояко дышу.
Я Земля-Птица, а плыть могу.
Я Земля-Псица, я вою в тылу,
За околицей, на снегу.

Не соблазни наживкой меня.
Брюхо не взрежь.
Я тону, твоего огня
Слепящая брешь.

Я тону. Я каменный вес.
Сквозь воду времен
Иду на дно, серебряный лес,
Царский — на грудь — медальон.

Святой Георгий, за битву крест,
На гимнастерке болот.
Тонуть — геройский жест.
Гляди, народ.

Тони со мной. На моей спине
Теснись, топчись, пропадай.
Вспыхнет озеро в закатном огне.
Постой. Помолиться дай.

Я Русь-твоя-Рыба, я только миг,
Черный дым над костром.
Сверкнет со дна железный плавник
Розовым серебром.

Гляди, как тихо горит благодать
Огнем последней свечи.
Гляди, как могут рыбы рыдать
И камни плакать в ночи.

И звездами тянется Лебедь-Гусь
За плеск херувимьих крыл.
Холстина белья. Тонет Русь.
На знаменье нету сил.

КУВУКЛИЯ

Вода! Она ползет, змея!
Она встает смарагдами, цунами,
Зелено-хищная, перед тобою, перед нами,
А музыка?! Где музыка! Не слышу!
На крыше дома… корабля… на крыше
Не мира, нет, войны… на острие Памира —
Вода, вода! все рты орущие, соленые все дыры!
Мы мечемся! По лестнице, наверх,
На капитанский мостик! О, я слышу смех…
А это плач. Где ты, смешной ребенок
Из класса третьего?.. из трюма, из довременных пеленок,
Из той утробы, что ненасытима ужасом-углём,
Откуда все родимся позже, чем умрем,
Ты, шкет безоблачный… ох, съеден ты водой…
Подводный стол… о, мейссенский фарфор…
окно с атласной бородой —
Все через толщу лет… и вод… и Леты… и парад
Планет ли, чашек, рюмок… сквозь волны смарагд
Я вижу мир! В тяжелом вопле перекошен лик!
Его я повторю истошный крик!
А это что?! Кто поднял за власы меня
В подводный холод неба?! зануздал, как нравного коня,
И выше, выше?!.. вижу, Господи, корабль —
Да не корабль: часовенку, небесный дирижабль…
Колышется… а сверху, снизу, всюду — темнота…
Идет парчовый старец… он отбросил тень креста…
С него морские ангелы снимают ризы слепь…
Крест на груди… что тело медное, на цепь
Повешено… в рубахе во исподней остается он —
В плавучую часовню входит, будто в сон…
А у часовенки той — Господи, узри!.. —
Два круглые окна мерцают кровью изнутри…
Иллюминаторы…
и перед круглым тем, совиным тем окном
Стоит монах… и свечи стиснул в кулаке!..
и время длится сном!
И воды скорбью серебра бесслезного текут…
Сияюща их сталь… алмазен их салют…
Губу я закушу… молчу и не дышу… о, зрю я из небес:
Кувуклия — корабль! изыди, ляд и бес!
Изыди, сатана!.. сейчас огонь зажжется,
Любовью полыхнет сквозь круглые оконца,
Ну вот, лишь миг, секунда… до того,
Как мы войдем во глубь, как грянет ничего,
Нигде и низачем, никто и никогда, —
Любовью вспыхнет сумасшедшая вода!
Так вот зачем купили мы билет
Чрез этот океан! чрез эту толщу лет
Смарагдовых, бензинных, облученных, пулевых, —
Чтобы пропеть себя — кондак, духовный стих,
Церковную стезю, чугунную тюрьму,
Свободу, что, старуха, не нужна на свете никому,
Чтоб, умирая, обратить потоки слез
И плоти дрожь, и дух-наш-нож — в тебя, Агиос Фос!
Кувуклия моя! Ты, Агиос мой Фос!
Мой Благодатный Огнь, что мир мой перерос!
Я знать не знала, что, плывя, затеешь ты тонуть,
Чтобы родиться вновь — букварь мой, Божий Путь!
Вот пламя-буквица! Костер — вот вечный знак!
Вот книгу по огням следит скользящий зрак,
Слезится око, и кривяся, гаснет рот,
Но сердце дальше свой псалом передает,
Поет, когда любовь пропарывает лед,
Поет, когда война огнем крестит народ,
Поет на свадьбах, и при родах, и за гранью,
Окутав кровный холм объятий алой тканью,
И, умирая, мы передаем тебя, Огонь,
Тем, кто спасать придет! толкаем в грубую ладонь
Моряцкую! к тельняшкам их поближе, ближе, ну…
А мы не у воды — мы у Огня в плену!
Мы, уходя на смерть, приветствуем тебя,
Царя царей, чья тяжела воскресшая стопа,
Мы, уходя на смерть, протягиваем Свет
Кружащимся в грядущих вальсах сонмам бед,
Созвездьям счастий, вереницам горьких войн —
Чтоб помнили про Свет, предвечен и спокоен!
Мы умираем, да! мы утопаем, да!
Внутри Кувуклии по глотку нам вода!
Но лица светятся и светят! лица жгут
Кромешный мрак, судьбу закручивая в жгут!
Мы погружаемся! Впередсмотрящий, о!
Уже идешь на дно, не видишь ничего!
И руки-ноги растопырены… обнять
Всю воду и огни… земле всей исполать…
Ах, вы не верили?! А вот! вода прижмет
Хребтину к релингу — и хрустнет костный лед,
И хлынет в рот, и легким не вздохнуть уже,
Не спеть любовь на сем прозрачном рубеже…
На вираже… воронка крутит, тянет вбок,
Ну что же Ты, явись, спаси мя, Бог,
Я только Благодатный Свет Твой, Агиос Твой Фос,
Я ничего не зрю из-за прощальных слез!
Я погружаюсь… я лишь рыба… я…
В зеленой тьме плыву… вот вся моя семья —
Ручонка малая… ребенок мой больной…
Тебя нашла я под водой… и ты со мной…
Мы оба выплывем… воскреснем… мы одни
В сей толще ледяной — зажженные огни…
Мы благодатны… мы стократны… мы возвратны… мы
Горим плывем карабкаясь из тьмы
Лягушки две
две твари земляных
две пары глаз
Господь с небес воззри сквозь толщу вод на нас
Нам радость протяни верни кострищем жизнь
Мальчишка крепче за руку мою навек держись
Из круглого стекла навеки полыхнем
Иллюминатор разобьем
и выбухнем вдвоем
Пылая так что жмурься заслоняйся спасу нет
Вокруг тебя — мы, Свет
Внутри тебя — мы, Свет
Огонь такой глаза и лоб и руки смело жги
И рот ожги пускай потешатся враги
В него елец-лицо и окунь-сердце окуни —
Его глотай он хлеб и в нем вине тони
И стань ты им Блаженным тем Огнем
Ему вовек не потонуть мы жили в нем
И будем жить — в ночи — в пустыне — в боли на века —
Во тьме казнящей — рвясь из рук из кулака —
Из крепко связанных в пучок свечей —
ни шагу нам назад —
в неведомы века
в невиданны Эдемы
в деготь-Ад
Мальчонка не дрожи гляди мы Ад мы Рай
Мы плазма звездная мы плащаницы край
Подводный мрак исхлестан весь огнем
Горим
сияем
таем
пламенеем
жжем
плывем

***

Полностью книга стихов Елены Крюковой “Титаник” выйдет в издательстве “Новый континент” в июле 2020.