Марат БАСКИН | Дорога в жизни

ДОРОГА В ЖИЗНИ

Как-то я в юности оказался в компании с одним известным критиком поэзии, но за столом мы все говорили о прозе, и суждения критика мне показались удивительно интересными, и я набрался наглости, сработала молодость, его спросить, а почему он не пишет статьи о прозе.

Он окинул меня снисходительным взглядом и сказал:

— Молодой человек, читателю хватает прочитать книгу один раз, чтобы понять, она ему нравится или нет. Ибо это его личное мнение, возникшее от его пристрастий, воспитания, настроения и множества иных мелких факторов, в которые не буду вдаваться. А критику надо прочитать произведение три-пять, а то и более раз, чтобы избавиться от своих пристрастий, воспитания, настроения и множества иных мелких факторов. И только тогда он получит объективное впечатление от книги. Я уже стар, чтобы перечитывать романы по десять раз! А на поэзию у меня еще хватает сил. В молодости я, может быть, и занялся бы прозой, но я провел ее в лагерях, за несколько слов об одном романе. Добрых слов. Поперек мнения мэтров. Я его тогда прочитал пять раз. И понял, что все эти мэтры прочитали его от силы по разу! Но…. А весь сегодняшний мой пыл о прозе, просто мое впечатление читателя и не больше! — он вздохнул, подмигнул мне, и добавил: — А сейчас я, читая коллег, думаю, что они и по разу не прочитали то, о чем пишут! Когда они будут писать и о вас, не обращайте внимания, что они написали. Вспомнили и хорошо! Главное, чтобы читатель увидел, что появилась что-то, а он уже сам оценит, нравится ему ваша проза или нет! Конечное слово — за ним!

Я часто вспоминаю эти слова. Часто.

***

В первом классе нам прочитали сказку о Колобке и попросили пересказать ее. Мне сказка очень понравилось, но стало очень жалко колобка. И я, пересказывая ее, решил изменить немножко историю. Мой колобок, оказавшись перед лисой, не прыгнул ей в роток, а бросил туда камешек. Лиса щелкнула зубами, думая, что это Колобок ей в рот прыгнул, и зубы поломала. А Колобок дальше покатился.

Весь класс хором закричал:

— Не так, неправильно, лиса съела Колобка!

Я растерянно стоял перед классом, готовый вот-вот расплакаться. И самое обидное для меня было то, что никто не обрадовался спасению колобка, все требовали точный пересказ. Но неожиданно для меня учительница успокоила класс и объяснила, что я рассказывал не о Колобке из сказки, которую она нам прочитала, а о своем Колобке. И попросила всех попробовать рассказать сказку о своем Колобке. Но почему-то никто не захотел пробовать. Кто знает, может быть, благодаря этим добрым словам Лидии Константиновны, я стал писателем.

*** 

Я помню, как вечерами, перед сном, мама читала нам с папой Маугли. Мне было пять лет, и я был поглощён судьбою Маугли, и с удивлением смотрел на папу, который прерывал мамино чтение мне непонятными замечаниями:
— Табаки — копия Зусл! Ты помнишь, как он нам хотел продать прогнивший сарай? Который и на дрова никто у него потом не купил!
И мама отвечала:
— И мы ему поверили и чуть не купили. Хорошо, что Прокоп отговорил.
Или:
— А Хаим — вылитый Балу. Такой же добряк! Но попробуй рассерди его!
— А Шерхан?
— Тише, — останавливала мама папу.
Часто такими разговорами прерывалось чтение. Мне тогда эти разговоры не нравились, они мешали мне слушать историю Маугли.
Но когда я читал книгу сыну, я тоже прерывал историю, находя в героях книги, знакомые лица.
Редьярд Киплинг о своей самой замечательной книге сказал, что “рассказы про Маугли предстояло читать детям, прежде чем станет ясно, что они предназначены для взрослых”. Это высшее мастерство, чтобы в книге каждый возраст находил своё.

***

Когда дедушка принёс из библиотеки «Трёх товарищей» Ремарка, дедушка, мама и я прилипли к книге. От нее невозможно было оторваться: герои книги стали мне родными, я стал четвёртым товарищем. Я полюбил героев. Я решил, что это будет моя самая любимая книга. Читал я очень быстро и добрался до последних страниц первым в доме. И их трагичность меня обескуражила. Как можно заставить читателя так полюбить героев и так окончить роман. Я представил, как будет переживать мама, читая эти страницы, а она всегда плакала, если книга оканчивалась плохо. И я решил вырвать из книги последние страницы. Но потом вспомнил, что книга библиотечная, ее нельзя портить. И тогда осталось одно: отговорить маму читать окончание. Как только она пришла с работы, я подкатился к ней и сказал, что прочитал всю книгу и могу рассказать ей окончание.
— Мне осталось читать совсем немного, — начала отнекиваться мама.
— Но я тебе расскажу подробно-подробно, — не отступал я.
Я долго канючил, пока папа забросил за меня слово:
— Пусть расскажет, это развивает мышление.
— Но мне же потом не захочется дочитывать, — сказала мама.
— И не надо, — сказал я. — Я всё расскажу слово в слово!
И рассказал, придумав счастливый финал.
Мама подозрительно посмотрела на меня, но ничего не сказала. А я для большей убедительности, при рассказе брал в руки книгу и пролистывал её, как бы проверяя свой рассказ.
— Я думала, что всё плохо кончится, — задумчиво сказала мама, когда я кончил рассказ.
Пока дедушка не отнёс книгу назад в библиотеку, я внимательно следил за мамой, чтобы она не взяла её читать. Пошли мы в библиотеку с дедушкой вместе и по дороге я ему сказал, чтобы он больше романы Ремарка не брал.
— Почему? — спросил дедушка. — Книга хорошая.
— Книга хорошая, — согласился я, — а Ремарк плохой! Полюбишь героя, а что потом…
— Потом жизнь, — сказал дедушка.
— Может и жизнь, — согласился я, — но я не хочу, чтобы книги так кончались и чтобы мама переживала. А у него все романы так будут заканчиваться.
Кстати, через много-много лет я спросил у мамы, прочитала ли она тогда «Три товарища» до конца. И она призналась, что прочитала. И всю ночь плакала.
Больше дедушка Ремарка не брал. Хотя мама просила его брать. А я прочитал все книги Ремарка уже взрослым. Хорошие книги, но без капли оптимизма. И моё отношение к Ремарку осталось прежним.
Но я не забываю его романы и сейчас часто повторяю в компаниях, как это ни удивительно, диалог из «Трёх товарищей».
— Что будете пить?
— Как обычно.
И все мои знакомые знают, что это значит не мартини, не джин, не ром, не портвейн, не кальвадос, не коньяк и не бренди, а минеральная вода. Иной напиток мои болячки не позволяют.

***

Мысль поселить моих героев в одном месте, в Краснополье, пришла ко мне, когда я окунулся в мир героев Уильяма Фолкнера. Все его герои из Йокнапатофе, края выдуманного Фолкнером, но, как он говорил, клочка земли, где он родился и взрослел. Я поселил моих героев — в отличие от Фолкнера — в местечке, которое есть на карте, но в моих рассказах, оно не менее выдуманное, чем земля Фолкнера. И я уверен, что мои земляки, прочитав мои истории, скажут, что такого никогда не было и об этом они никогда не слыхали. И я скажу, что они правы. Но я скажу, что я там родился и рос. И с этим они согласятся. Моё Краснополье иное, оно моё. И поэтому я знаю прошлое моих героев. A как очень точно сказал Фолкнер, человек – это сумма своего прошлого. И зная прошлое своих героев, я понимаю ход их мысли.
Я могу писать лишь о том, что я знаю. Я как-то пытался написать рассказ с героями из иных мест, но застрял на первых предложениях. Ничего не получалось. Это был первый рассказ о звездном путешественнике. Я поделился своей неудачей с папой. И он сказал:
— Зуналэ, а пусть мама твоего путешественника будет родом из Краснополья!
И произошло чудо, я сразу понял, о чем будет говорить мой герой. Ну, конечно:
— Самое трудное в звёздных путешествиях для еврея, это найти, куда пришвартоваться до наступления шабеса.
И рассказ пошёл.

***

Чувство немоты у пишущего человека, как волна. Она приходит и уходит. Это неизбежно. Правда, время приливов и отливов у каждого свое. “Больше всего на свете Мандельштам боялся собственной немоты, называя ее удушьем. Когда она настигала его, он метался в ужасе и придумывал какие-то нелепые причины для объяснения этого бедствия”, — писала Анна Ахматова. Некоторые преодолевают эту немоту описанием ее. Помните потрясающий рассказ Юрия Нагибина “Немота”, оканчивающийся оптимистическими словами “Лечиться надо верой в то, что не только тебе нужен мир, но и ты сам для чего-то ему нужен. И в какой-то миг возгорится огонь опаляющий, и он будет словом“. Некоторые просто ждут. Иногда очень долго. И у Пушкина не всегда была Болдинская Осень!

***

После переезда в Америку, когда у нас появился старенький телевизор, который нам дали родственники, первое, что мы начали смотреть, был фильм о Джеймсе Бонде. На каком-то из каналов как раз начался показ всех фильмов Бондианы. И мы, замотавшиеся за день от всевозможных проблем, приходили в себя в мире Джеймса Бонда. И, как это ни удивительно, получали уверенность, что можно осилить любые проблемы.

А потом я начал читать романы Яна Флеминга. До приезда в Америку я слышал много слов о бездарности автора, романы о Джеймсе Бонде называли однодневками, мишурой, не литературой. Но читая Флеминга, я понял, что это не однодневка, не мишура, а литература. Да, она не рассчитана на интеллектуалов, она рассчитана на обыкновенного читателя. Это триллер. И хорошо написанный триллер.

Сам Ян Флеминг говорил, что это “триллер, предназначенный для чтения в качестве литературы”. В романах, в отличие от фильмов, нет головокружительности событий, в них даже очень медленно движется для триллера сюжет, в них есть верность, дружба, честность, победа добра и справедливости, много точных деталей времени и быта. Это добротные романы.

Фильмы сделали популярным писателя, но и без них Ян Флеминг не был бы забыт. И Джеймс Бонд, которого автор назвал в честь американского ориентолога Джеймса Бонда, книгу которого о птицах Вест-Индии очень любил, тоже не был бы забыт.
Прочитав эти книги, я вспомнил папины слова, которые он мне часто повторял:
— Не суди о том, что своими глазами не увидел, что сам не пощупал руками. Не суди….

***

Когда я начал писать рассказы, папа очень беспокоился, ту ли выбрал я дорогу в жизни. И, когда в школе выступали заезжие писатели, музыканты, художники папа, после их выступления, всегда пытался с ними поговорить об их профессии.

И как-то, когда я гостил дома, он подсел ко мне, и, хитро глядя на меня, сказал:

— Все говорят, что нелегкая судьба творческих людей, и они вечно живут, завидуя один одному. А что это за жизнь, когда кому-то завидуешь?

Честно говоря, до этого папиного вопроса, я не думал про это. Я удивленно посмотрел на него, не зная, что сказать. Но в папином взгляде, я понял, что сам для себя он нашел ответ.

И он сказал:

— А ведь настоящий мастер должен не завидовать, а радоваться, тому, что кто-то написал, нарисовал, придумал что-то интересное! Поверь, этот кто-то написал не лучше тебя, а по-своему. Это его талант! И если у тебя есть талант, ты тоже будешь писать по-своему! Каждый рассказывает свое и тем интересен! А если нет таланта, тогда и приходит зависть! Запомни, если ты кому-то начнешь завидовать, значит, у тебя нет таланта! И не к чему тогда заниматься творчеством! Как говорит еврейская пословица “Фун кинэ кумт синэ”! (чужое добро берет за ребро — идиш). Понял, сынок?

Эти папины слова я запомнил навсегда!

И так живу.

***

В первые годы после войны у нас в местечке не было ни у кого фотоаппарата, и все фотографировались в Доме Быта, у фотографа дяди Лёши. Меня всегда фотографировали в день рождения. Надевали чистый костюмчик, чистили ботинки. Прежде, чем зайти к дяде Лёше, папа заводил меня в парикмахерскую, которая была в том же Доме Быта, где папин брат дядя Лёва стриг меня, наводил красоту, как говорила мама. И после этого мы шли к фотографу.

В фотографии на всю стену от пола до потолка висела картина, на которой был изображён кусочек крыльца, выходящий прямо к морю. И на этом фоне все фотографировались. Всем казалось это очень красиво. Дядя Лёша вытаскивал огромный аппарат, укреплённый на треноге, долго крутился возле него, потом ставил меня на стул на фоне этого моря, и объявив, что сейчас вылетит птичка, прятался под большой тряпкой, закрывавшей его и часть аппарата. После этого он взмахивал рукой: «жди птичку»! Я ждал. Птичка не вылетала. А фотография получалась. Правда, не сразу, а через неделю.

Как-то, когда мне было года четыре, по дороге в «фотографию» я сказал папе:

— А птичка опять не вылетит! Почему дядя Лёша меня обманывает? Я не буду больше следить за птичкой!

Папа внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Дядя Лёша не знает, что птичка не вылетает. Он же под тряпкой. А птичка старенькая, — сказал папа, — ей уже тяжело вылетать. Так что пусть дядя Лёша думает, что она вылетает! И птичке хорошо, и дяде Лёше хорошо, и тебе тоже. Ты же птичку выручаешь. Лучше помолчи. И даже сделай вид, что ждешь птичку!

Я подумал и с папой согласился.

И с этого времени понял, что иногда в жизни лучше промолчать, чтобы всем было хорошо. И даже сделать вид, что ждешь птичку!

***

Увидев огонек на втором этаже Дома культуры, в мастерской моего друга-художника, пройти я никогда не мог мимо. В тот вечер, войдя к нему, я в первую минуту понял, что он чем-то расстроен.

— Что с тобой? — встревоженно спросил я.

— Заходил недавно ко мне Пан Специалист, — сказал друг.

Так мы между собой называли одного нашего знакомого.

— И что?

— Просил нарисовать его портрет. А ты же знаешь, что не могу я рисовать людей, к которым у меня не лежит душа.

— Знаю, — кивнул я.

— А в лицо сказать ему это не могу. И тогда я назвал сумму за работу, до которой даже ему, несмотря на должность, не дотянуться.

— Дотянулся?! — вздрогнул я, глядя на грустное лицо друга.

— Нет, — он замотал головой, — но знаешь, что он сказал?

Я пожал плечами.

— Он сказал, что за такую сумму его портрет нарисовал бы даже Рембрандт.

— Ну и чего ты после этого грустный?

— А вот сейчас сижу и думаю, а Рембрандт, имея, как я, два рубля и пятнадцать копеек в кармане, отказался бы рисовать портрет человека, который ему не по душе? — он грустно улыбнулся и честно признался. — И, знаешь, нет у меня на это ответа.

Марат Баскин