Дмитрий АНИКИН | Оклеветанный славой

 

Об авторе. Краткая литературная биография.

Аникин Дмитрий Владимирович. Родился в 1972 году в Москве. Живу в Москве. По образованию — математик. Предприниматель. Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки», «Новый курс русской истории».

ОКЛЕВЕТАННЫЙ СЛАВОЙ

Я второй раз в жизни съездил в Царское Село. Первый мой визит был неудачен: я, конечно, походил по дворцу, погулял по саду, но главной целью был Лицей, а туда, как назло, не пускали – велись какие-то работы. В этот раз я всё предусмотрел: билет был оплачен, проход гарантирован. Dahin, dahin!

Два момента меня поразили в Лицее. Первый – это то, что у Пушкина была самая маленькая комната: с левой стороны от входа в его «келью» была глухая стена, которая скрадывала значительную часть пространства. Понятно, что нынешние интерьеры Лицея не подлинные, а восстановленные, но сотрудники музея в один голос утверждают, что топология и метраж соблюдены. Поверим им на слово. Действительно, «келья»!
Пушкин жил в комнате под номером четырнадцать.

Второй раз я удивился, увидев его рисунки. Мы привыкли к пушкинским маргиналиям, лёгким шалостям пера, шаржирующим действительность. А тут за стеклом были классические рисунки – впору какому-то начинающему художнику-реалисту. Ай да Пушкин! Захотел бы – и первым русским живописцем стал, куда там слащавому Брюллову!

Теперь, когда по всем телевизионным каналам показывают сериалы о знаменитых серийных убийцах – Чикатило, Фишере и тому подобных, – то многие зрители ханжески возмущаются: как же так можно, это ведь героизация преступников, раньше такого не бывало. Бывало, ещё как бывало: именно здесь, в Лицее, была создана поэма «Сазоновиада» о царскосельском душегубце. Сазонов был лицейским дядькой и, по совместительству, серийным убийцей, орудовавшем в окрестностях Царского Села. Насколько Пушкин приложил руку к эпической поэме, неизвестно, но и он не забыл о Сазонове, написав:

Заутра с свечкой грошевою
Явлюсь пред образом святым:
Мой друг! остался я живым,
Но был уж смерти под косою:
Сазонов был моим слугою,
А Пешель – лекарем моим.

Кстати, о Пешеле. В лицейский лазарет нас тоже водили – это вполне комфортабельное место, где Пушкин любил отлёживаться с воспалением хитрости да сочинять стихи. Пешель был плохим врачом, но интересным собеседником.

Обязательной частью экскурсии было посещение дома первого директора Лицея – Малиновского. Экспозиция там была хоть куда: статуэтки, открытки, почему-то многочисленные изделия из янтаря – и всё это по завышенным ценам бросового товара для туристов. Ах да, с янтарём понятно, рядом ведь дворец с янтарной комнатой!

В доме находился магазин, очевидно, приплачивающий экскурсоводам за то, что они заводят группы на мелкое финансовое растерзание. Стоит ли добавлять, что никаких предметов из быта Малиновского не осталось. Логично, их ведь было бы трудно продать!
При магазине находится туалет, посещение которого стоит 100 рублей с носа. Или с чего там… Но Пушкин и здесь не оставляет попечением своих поклонников: предъявив смотрителю сортира билет на посещение Лицея, можно совершенно бесплатно справить хоть малую, хоть большую нужду. Благодать!

И как тут не вспомнить Дельвига, который нетерпеливо ждал приезда Державина на лицейский экзамен: барон мечтал поцеловать руку, написавшую «Водопад». Старик Державин, пришедший в Лицей, спросил с порога у служителя: «Где тут, братец, нужник?» Дельвиг решил воздержаться от поцелуя: бог знает, какие водопады представились ему в этот момент.

Когда мы всё осмотрели, а некоторые по неопытности даже всё закупили, нас снова собрали в автобус и повезли обратно, в Петербург.

А дальше, как говорится, пошла писать губерния. Экскурсовод Леонид, развязный малый лет тридцати, всю обратную дорогу развлекал нас рассказами о пушкинской дуэли. Не рассказами, конечно. Россказнями.

Сам по себе тон рассказчика был прекрасен: он обращался к сидящим в автобусе с невообразимой смесью нахальства и снисходительности, он понимал, что перед ним люди, готовые воспринимать новое, но чрезвычайно недалёкие, себя же самого Леонид, видимо, мнил просветителем.

Весь набор расхожих сплетен о гибели Пушкина был представлен на рассмотрение пассажиров. Конечно, это был заговор против Пушкина, конечно, это было убийство. Странно, что не были упомянуты происки иностранных спецслужб, а они ведь само собой разумеются. Англичанка гадит!

Ну давайте по порядку. Всякому человеку, интересующемуся русской литературой, известно, что Дантес явился на дуэль в кольчуге. Иначе как объяснить тот факт, что он остался в живых. По поводу кольчуги есть единственное сомнение: может быть, это была кираса.

Ну ладно кольчуга – её теоретически можно было спрятать под рубахой. Но кираса! Как её – кованную, металлическую, громоздкую – не заметить под одеждой? Не в боярской же шубе Дантес пришёл стреляться. Или обвинители Дантеса предполагают, что кираса – это что-то вроде современного бронежилета? В одной из интернетовских статей, посвящённых подлости и трусости Дантеса, была иллюстрация: бравый офицер в кирасе. Кираса, естественно, была поверх мундира, но авторов статьи это ничуть не смутило. Предположение о кольчуге не менее дико, но в случае кирасы нелепость, казалось бы, уж совсем очевидна. Но нет, не успокаиваются хулители Дантеса. Это ему ещё повезло, что он был кавалергардом, а не кирасиром.

Позволю себе отвлечённое рассуждение. Для того, чтобы повысить шансы уцелеть на дуэли, нужна не кольчуга или кираса. Вообще ничего не нужно. Один английский врач выяснил, что большинство людей, погибших от огнестрельного оружия, умирают не от самих ран, то есть не от механических повреждений, но от заражения крови, вызванного попаданием в рану частиц одежды. И получив вызов на дуэль, хладнокровный англичанин действовал в точном соответствии со своими выводами, то есть явился к месту поединка абсолютно голым. И действительно уберёгся от погибели: противник побоялся показаться смешным и отказался от дуэли.

Второе обвинение, выдвинутое экскурсоводом, было не менее нелепо: дескать, Дантес в нарушение правил выстрелил первым. Ладно, мы сейчас редко стреляемся друг с другом и могли основательно подзабыть основы дуэльного кодекса, но «Евгения Онегина» ведь все читали:

«Теперь сходитесь».
Хладнокровно,
Еще не целя, два врага
Походкой твердой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить – но как раз
Онегин выстрелил… Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет молча пистолет.

Стрелять после команды «Сходитесь» можно было когда угодно. Тут была тонкая психологическая игра: выстреливший первым и не попавший оказывался в чрезвычайно опасном положении, он должен был подойти к барьеру и ждать выстрела с минимально возможного расстояния. Так что Дантес пошёл на риск, который в его случае оказался, к сожалению, оправданным.

Как ни странно, но в рассказе Леонида главным виновником гибели Пушкина был выведен не Дантес и даже не царь Николай, который, по утверждению державшего свечку экскурсовода, был любовником Натальи Гончаровой, а секундант Пушкина Константин Данзас. Честному офицеру, сражавшемуся за Россию во всех бесчисленных войнах Николаевского царствования, сполна воздалось за нерусскую фамилию. Будь рядом с Пушкиным кто-то из своих, из русских – Пущин или Соболевский – то дуэли можно было избежать. А этот «Медведь» (лицейское прозвище Данзаса) ещё и пренебрёг своими обязанностями секунданта, когда не проверил Дантеса на предмет кольчуги, а проверил бы – так спас бы Пушкина. И тут с Леонидом трудно поспорить. Если бы Данзасу вздумалось прощупывать Дантеса, то такое неслыханное оскорбление перевесило бы все счёты последнего с Пушкиным, и как бы Пушкину с Данзасом не пришлось бы поменяться ролями.

Ещё что обратило моё внимание, так это то, что экскурсовод был непревзойдённым мастером в искусстве эвфемизма.

Вы, как развратная старуха, по всем углам подстерегали мою жену, чтобы повторять ей, как Ваш незаконный сын ее любит. А когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, Вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.
Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей, –

писал Пушкин барону Геккерну. В интерпретации Леонида это было обозначено: «Пушкин отказал барону Геккерну и Дантесу от дома. Мы сейчас не понимаем, за что тут можно обижаться, но по тем временам это было серьёзным оскорблением».

И. И. Пущин писал И. В. Малиновскому из Сибири 14 июля 1840 г.: «Кажется, если бы при мне должна была случиться несчастная его история, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта-товарища, достояние России…» Рассказывая об этих словах Пущина, экскурсовод деликатно заметил, что, к сожалению, Пущин в момент дуэли «был в отъезде». Ещё один замечательный эвфемизм: речь-то шла о приговорённом к пожизненной каторге!

В поздние годы Перестройки появился роман «Последний платёж», который, как-то даже не особенно усердствуя в атрибуции, приписывали Александру Дюма-отцу. В романе граф Монте-Кристо, уладив все свои дела мести во Франции, прибывает в Петербург. Заявляется в свет он почему-то под собственной природной фамилией – «Дантес». Нет, Боже упаси, он не убивает Пушкина. Как раз наоборот, его путает с однофамильцем какой-то русский офицер и вызывает на дуэль, чтобы поквитаться за смерть поэта. Как неизвестный автор романа смог удержаться от того, чтобы не назвать офицера Михаилом Лермонтовым, я просто не представляю.

Как бы там ни было, узнав о гибели поэта, Эдмон снова берёт имя графа Монте-Кристо, потому как не может носить опозоренную фамилию, пока не очистит её, отомстив недостойному Жоржу.

Не следует забывать о том, что Александр Дюма-отец – это и есть Пушкин, выживший после дуэли. Всё сходится: негритянская кровь, курчавость; с точки зрения некоторых ценителей – даже талант. Странно, что Леонид не угостил нас и этой историей. Всего вероятней, проблема была в отсутствии времени: дело в том, что после посещения Лицея наша группа сразу же отправлялась обратно в Петербург. Но были такие счастливцы, которые выбирали себе иной, длительнейший маршрут. После Лицея они ехали в Петергоф или в Ораниенбаум, вот им-то Леонид и мог, уже не стесняясь сроком поездки, рассказать и о Дюма.

Так как эссе, вообще говоря, не жанр, а просто наваленное скопом и в беспорядке то, что не подошло ни для одного другого, более почтенного жанра, – сборная солянка по принципу «на тебе, Боже, что нам негоже», я и сам хочу припомнить несколько историй, слухов, домыслов, связанных с Пушкиным.

Об этом приличные люди молчат, как бы стесняясь, а только всякие мошенники, шулера от пушкинистики не боятся – и давай громко и нервно! Это история о «Коньке-Горбунке» и о молодом человеке, который, захлёбываясь от нетерпения, рассказывал Пушкину всякие сибирские сказки да предания. Не знаю, что заставило Пушкина пойти на мистификацию: долги, которые с официальных гонораров надо было отдавать, цензура царя и Бенкендорфа, от которой любой другой писатель был избавлен. Или, и вернее всего, природная живость ума, любовь к литературной шутке: «Узнайте же меня по когтям!» Но так или иначе появилась сказка, самая главная сказка в русской литературе.

Против неба на земле
жил старик в одной избе…

Конечно, это Пушкин. Доводы сторонников его авторства убедительны, противники не снисходят до спора, но дело даже не в доводах и контрдоводах – всей этой риторической эквилибристике. Где глаза, где слух тех, которые пишут над великой поэмой неверное имя Ершова. «Конёк-Горбунок» – несомненная вершина сказочного творчества Пушкина. А подсказанные темы? Ну, если они и были, то не считаем же мы автором сказки о царе Салтане Арину Родионовну или автором «Мёртвых душ» самого Пушкина.
Ладно, если так уж привыкли, оставьте имя Ершова, но пусть оно воспринимается так же, как имя Ивана Петровича Белкина над небезызвестными повестями.

А ещё есть таинственная и почти достоверная встреча Пушкина с Лобачевским. Пушкину, который, что бы ни делал в математике, всё равно неизбежно получал ноль, должно быть, импонировал человек, обнуливший всю геометрию, заменив интуитивно понятное некими мнимостями. По такой геометрии Пушкин, несомненно, получил бы в лицее высший балл.

Владимир Соловьёв, человек при всех своих талантах глубоко порядочный, написал мерзкую, даже мерзейшую статью о дуэли Пушкина, по тексту которой получалось так, что и хорошо, что Пушкина убили, прямо-таки замечательно – время и место сошлись, лучше не придумаешь. А выживи Пушкин, так что бы он смог написать, сделавшись убийцей, угодив в смрадную пучину греха, мучимый раскаянием? Дантес спас бессмертную душу Пушкина, который сам виноват, что дело дошло до дуэли.

Как будто перед нами не Пушкин, а Раскольников, как будто перед ним не враг с наведённым пистолетом, а старуха-процентщица. Как будто Пушкин был рефлексирующей размазнёй. В общем, ясно видна разница между дворянским и разночинным взглядами на жизнь и смерть. Убить на дуэли убийством не считалось. Не только современные ниспровергатели авторитетов пытаются применить моральные нормы сегодняшнего дня и своей среды к людям другой эпохи и других представлений о добре и зле.

Слов нет, Пушкину смерть Дантеса причинила бы массу неприятностей. Хотя как неприятностей? Из того положения, в котором он провёл свои последние петербургские годы, новая ссылка была бы однозначным выходом: семейным, экономическим, литературным. Михаил Гаспаров прямо писал, что Пушкин, отправляясь на дуэль, рассчитывал на ссылку. Деревня или Кавказ равным образом бы его устроили.
И, кстати, дуэль могла закончиться несмертельной раной. Или обоюдными несмертельными ранами. Это если так уж переживать за морально-нравственное состояние Пушкина.

Но вот каков был бы Пушкин, доживи он до семидесяти-восьмидесяти? Сохранились воспоминания современников о том, что под конец жизни он начал лысеть и толстеть. Хотя нет, толстеть – это Байрон. Но и просто лысый Пушкин – то ещё зрелище! Но ведь было уже такое, когда во время горячки его по настоянию врачей обрили наголо. Он тогда аккуратно раскланивался со знакомыми и незнакомыми, вежливо снимая парик на манер шляпы. Нет, это всё пустые фантазии. Пушкин-резонёр, Пушкин – мышиный жеребчик. Пушкин – горький пьяница. Так ли это важно?

А вот попытаться вообразить себе русскую литературу, пушкинский период которой продлился бы до шестидесятых, семидесятых годов – это занятие интересное и даже поучительное.

С начала тридцатых годов или даже несколько раньше Пушкин стал слишком тяжёл для русской литературы. Юноша Лермонтов писал при жизни Пушкина почти сплошь никчёмные стишки, чтобы потом косноязычие разрешилось в стихотворении «На смерть поэта», а дальше пошла-поехала гениальная поэзия. Может, «Героя нашего времени» Лермонтов и смог бы написать при живом Пушкине, но стихи… Никто бы не вышел один на дорогу, никого бы не томил полдневный жар дагестанской долины.

Поэты так бы и продолжали группироваться вокруг Пушкина, всё пополняя плеяду с её обязательной для членов некоторой вторичностью и недосказанностью.

Ахматова в разговоре с Бродским как-то сказала, что все герои Достоевского – это постаревшие пушкинские персонажи. Если это так, то Пушкин справился бы со старостью Онегина et cetera сам: без чьей либо помощи загнал бы его сначала в подполье, потом с тремя, виноват, четырьмя сыновьями в Скотопригоньевск. А несчастный, деликатный Тургенев со всеми своими девушками, списанными с Татьяны Лариной, – как бы он робел перед Пушкиным, слова не мог бы выговорить нормально, одно сплошное му-му!
Всех бы поэтов Пушкин затоптал, а прозаиков в лучшем случае ждал удел Гоголя: писать только на те сюжеты, которые укажет Пушкин.

Остались бы от русской литературы только рожки да ножки, только Пушкин и Толстой. Льву было всё равно на литературную иерархию: вот кто пёр напролом, немало не заботясь ни о произведённом эффекте, ни о приёмах мастерства. Но ведь граф Толстой – это особенная статья, это вообще чёрт знает что такое, кто такой; одно про него ясно – он по природе своей не писатель, просто не найдя достойного приложения сил, пришлось ему заняться изящной словесностью, – делом недостойным и даже презренным.

Имён в русской литературе стало бы меньше, а вот гениальных текстов никак не меньше. Причем и в плане разнообразия мы бы ничего не потеряли: наш пострел в полном расцвете своей протеевской натуры везде бы успел. Ну как можно поверить, что «Медного всадника» и «Песни западных славян» создал один и тот же человек?

Вернёмся, однако, к моей поездке в Лицей и к нашему бесподобному экскурсоводу. Я всё пытался понять, какого Пушкина он пытался нам представить. Это не был весёлый и злой Пушкин, описанный Абрашкой Терцем, это не был сусальный Пушкин советской пропаганды, это не был русопятый Пушкин современных патриотов. Все эти Пушкинские воплощения можно было бы понять. Ещё Николай Первый после беседы заявил: «Это мой Пушкин!» Традиция прижилась: с тех пор все кому не лень предъявляли права на поэта. Мой! Мой! – и как бесы в сне Татьяны, тянули свои грязные лапки. Пока не явился он, хозяин – русский хам! Ему и Пушкин-то не нужен, он не представляет, что с ним делать, но сама мысль, что нечто, столько лет считавшееся важным и ценным, достанется кому-то другому, для его хапучей натуры нестерпима.

Зощенко, желая насмешить читателей, вывел персонажа, который весь измучился, пытаясь понять, в чём же величие Пушкина. Теперь стало как-то вообще не смешно. Чернь решила отомстить за века унижений и насмешек. Чернь захотела реванша, чернь реванш получила. И вот получился такой Пушкин: бабник, дуэлянт, патриот, христианин. Ничего не забыли? – Нет, вроде ничего. – Точно не забыли? – Точно! – Но ведь он писал стихи! – Да кому это интересно!

В одном эссе о Ходасевиче я наткнулся на следующие строки:

В своей речи «Колеблемый треножник» Ходасевич говорил, что близятся времена, когда в наступающей тьме оставшиеся русские люди будут перекликаться священным именем Пушкина. Так и было.
Даже для большевиков Пушкин оставался душой русской культуры. Тут, конечно, утилитарная цель: большевики хотели сделать русский языком будущей мировой революции, будущего всемирного государства рабочих. А как без Пушкина, который и есть русский язык.
Треножник тогда пошатнулся – много на него лишнего навалили, – но устоял.

А потом тьма нехорошо переродилась, вроде как и рассеялась… Стала каким-то удушливым туманом, сквозь который видно если не лица людей, то их расплывчатые силуэты, но звук – звук искажается до невозможности.
Пус! Пуш!
О ком это, о чём это мы!
Имя Пушкина потеряло для России изначальный, определяющий смысл. Сердце забыло первую любовь.

Будь Пушкин жив, не миновать бы Леониду вызова. И никакая кольчуга бы не спасла. И дуэльный кодекс, не позволяющий стреляться с хамом, не помог бы. Времена такие: кодекс – не кодекс, а надо…«Всё приходится делать самому», – как уже говорил Пушкин, создавая литературный русский язык.

Русская литература после Пушкина привыкла всех оправдывать и жалеть. Надо бы и для Леонида найти какое-нибудь доброе слово. Но не хочу, пишу, как положено было в золотом веке, презирая чернь.

Единственное, что оправдывало Леонида, так это то, что кроме автора этих строк, никто особо не вслушивался в его слова, – мы ведь ленивы и нелюбопытны.

Дмитрий Аникин