Зеэв ШЕХМЕСТЕР | Поминальная молитва

Американо-израильский «Новый Континент» начинает публиковать произведения из сборника «Ракурс» – итога Всеизраильского открытого конкурса короткой прозы. Основатель – известный писатель, публицист, драматург и переводчик Юрий Моор-Мурадов. На конкурс прислано более двухсот рассказов. Лучшие из них попали в шорт-лист и вошли в сборник, выпущенный в Тель-Авиве. Наши поздравления!

Поминальная молитва

Во Львове на углу нашей улицы есть овощной магазин. Много лет в нем работал грузчиком Алексей Вачев. Его знали все, кто посещал этот магазин. Он был замкнутым, угрюмым, не вступал в пустые разговоры.

О нем рассказывали страшные истории. Говорили, что он человека убил и отсидел за это много лет.

В магазине его работой были довольны. Трудолюбивый, услужливый. Целый день он был при деле. Приносил, уносил, выполнял любую работу. Делал все, что было нужно, без недовольства и ропота.

Я никогда не думал об этом человеке, и меня не волновала его судьба. Но одна случайная встреча изменила мое отношение к нему.

Шел я как-то в последний день Песаха на миньян на улицу Короленко. Был рабочий день, я взял на работе отгул и, разумеется, встречать знакомых было нежелательно. Смотрю, передо мной свернул на эту улицу какой-то прилично одетый мужчина. Что-то в нем мне показалось знакомым, и я решил переждать, пока он уйдет подальше. Но, к моему удивлению, мужчина перешел дорогу и направился к браме, где собирался миньян. Это меня заинтересовало. Хотя было еще рано, я ускорил шаг и подошел к двери квартиры, где был миньян, одновременно с ним. Взглянув на него, я был поражен сходством его с Алексеем Вачевым. Хозяин нам открыл дверь. Мы оказались первыми. Я снял плащ и надел талит. Меня мучило желание сказать этому мужчине, что я знаком с его двойником, но опасался его обидеть.

Он стал наводить порядок: расставлять стулья, готовить все к приходу людей.

Я не выдержал и сказал ему, что у него есть двойник, который поразительно на него похож.

– Интересно, – сказал мужчина, – кто же это?

– Он работает в овощном магазине, – произнес я нерешительно.

– А, – улыбнулся мужчина. – Это не двойник, это оригинал.

– Вы Алексей Вачев? – спросил я растерянно.

– Конечно. Вы что, меня не узнали? Я вас узнал сразу, – сказал он, с удивлением глядя на меня.

– Да. Я бы вас никогда не узнал. Вы разве еврей?

– Конечно. Может быть, внешность у меня стала непохожей, но не внешность определяет.

Наш разговор был прерван началом молитвы.

Мой взгляд невольно был прикован к Алексею. Я вспомнил Алексея, каким я его видел в магазине среди собутыльников… Сейчас передо мной был совершенно другой человек.

Молиться он не умел. В руках он держал школьную тетрадь и упорно в нее смотрел. Когда закончили читать Тору и приступили к чтению “Изкор”, Алексей поднялся, пошел вперед к стене и стал читать из своей тетради.

Он был на себя не похож. Весь сжался, казалось, стал ниже ростом. Лицо его выражало страдание, глаза были полны слез. Искренность, с которой он читал молитву, была достойна праведников.

С миньяна мы шли вместе. Он шел молча. Мне хотелось узнать о нем, о его прошлом, что привело его на миньян. Я не знал, с чего начать разговор.

– Вы всегда ходите на поминальную молитву? – спросил я, прервав молчание.

– Да, – ответил он, явно не желая продолжать разговор.

Мы дошли до круглого сквера на площади Воссоединения. Я предложил ему присесть. Он согласился.

Был прекрасный весенний день. Солнышко приятно грело. Почва, еще недавно освободившаяся от снега, покрывалась зеленой травой, птички звонким пением сообщали о приходе весны. Вокруг продолжалась жизнь. Как будто не было поминального дня. Как будто не было скорби по ушедшим дорогим нам людям.

– Давно умерли ваши родители? – спросил я, отрывая его от раздумий.

– В 1941 году, в самом начале войны. Их немцы убили.

– Как это случилось? – поинтересовался я.

– Это долгая история… Мой отец окончил Киевский политехнический институт и приехал на работу в Славуту на фаянсовый завод. Женился на славутчанке, купил половину дома и был доволен судьбой и хозяевами дома, которые помогали во всем: отремонтировать квартиру, привести в порядок приусадебный сад. А когда родился я, помогали меня нянчить. Родители мои их очень уважали и доверяли во всем. Отец устроил на завод хозяина, дядю Колю Лашука и его сына Ярослава. Все было вроде как нельзя лучше. Но началась война. Вокзал осаждали эвакуированные. Наша семья должна была уезжать с заводом. В Киеве должна была быть пересадка. Нужно было торопиться, но дядя Коля говорил отцу:

– Чего вам мучиться, ехать поездом. Видите, что творится на вокзале. Мой брат-шофер довезет вас до Киева на машине и там поможет погрузиться на поезд.

Так он тянул до тех пор, когда ехать было уже поздно – в местечко вошли немцы.

Напротив нашего дома по другую сторону улицы, в старом небольшом доме, незадолго до войны поселилась семья. Состояла она из трех человек: хозяина Владимира Константиновича Вачева, его супруги Марии Романовны и их сына Любомира, который уже окончил институт и где-то работал.

Владимир Константинович был человеком резким, правдивым. Требовал от всех честности и справедливости. Всюду вмешивался, делал замечания. Его все побаивались. Мои родители, очутившись в местечке, оккупированном немцами, особенно боялись этих соседей. Трудно было предвидеть, как они себя поведут. Все надежды были на дядю Колю. И дядя Коля постарался оправдать доверие. Он пришел вечером и сказал отцу, что нужно отсюда уходить, пока Вачев не донес немцам.

В тот же вечер нас перевезли в село к его родственникам. Встретили они нас не очень приветливо. Поместили в сарае. Утром принесли кастрюлю с какой-то похлебкой. В другое время мы бы на такое и не посмотрели, но тогда другого не было.

В обед к нам зашел родственник дяди Коли, Степан, и сказал, что нужно ему задобрить полицаев, а то если узнают, что прячут евреев, всех расстреляют.

Отец отдал свой перстень и браслет. Степану это показалось мало. Он продолжал держать протянутой руку и, ехидно улыбаясь, сказал:

– Не скупитесь, если хотите жить.

Мама сняла свои серьги и отдала ему. Он не убирал руки, а физиономия его стала злобной. Мама отдала ему свое кольцо. Степан плюнул и вышел, хлопнув дверью. Таких визитов было несколько – пока у родителей были драгоценности.

Последний раз он пришел с угрозами. Выгонял нас из сарая. Отец отдал ему самую дорогую вещь – золотые часы, которые подарил ему его отец и которые принадлежали еще его деду. Отец очень дорожил этими часами. Он не мог с ними расстаться. Но наше положение диктовало свое.

После этого утром мама в окошке увидела полицаев, направлявшихся в сторону сарая. Родители поняли, что это по доносу Степана.

Отец, приоткрыв дверь сарая, выпустил меня и велел бежать к дяде Коле и рассказать ему обо всем. Он и тогда продолжал ему верить. Я не мог оставить родителей, но отец настоял, и на раздумье времени не было.

В Славуту я пришел под вечер. Я плохо знал дорогу, а спрашивать у людей боялся. Подходя к нашему дому, я увидел у калитки дядю Колю и его сына Ярослава, одетого в форму полицая.

Алексей вздохнул, посмотрел на меня и спросил:

– Я вам еще не надоел?

– Нет, нет, – сказал я, – что вы!

Алексей сел удобней и продолжал:

– Мне было четырнадцать лет, но я понимал, что к этим людям подходить нельзя. Но ведь это дядя Коля, и отец велел мне бежать к нему.

Я стоял за деревом в раздумье, не зная, что мне делать.

В это время кто-то меня схватил за руку и потащил за собой. Я стал сопротивляться. Когда я увидел, что это Мария Романовна Вачева, меня охватил страх. Я знал, что этой семьи все боялись. Мария Романовна, прижав указательный палец к губам, прошептала:

– Тише. Ты видишь, вокруг полицаи. Куда ты идешь?

Она привела меня к себе домой, умыла, накормила, спросила, где родители. Когда я ей рассказал о случившемся, она была возмущена.

Она уложила меня спать, но я не мог заснуть. Беспокойство за родителей не оставляло меня ни на миг.

Через несколько дней поздним вечером меня увели к ее родственникам, которые жили на окраине городка. Там я жил до освобождения нашего местечка Советской Армией в 1944 году.

В 1945 году с фронта возвратился Владимир Константинович. Он сообщил своей супруге, что их сын Любомир погиб под Курском. Это были тяжелые дни. Я не мог смотреть на их страдания. И себя чувствовал неловко. Со временем они пришли в себя и ко мне относились, как к сыну.

Владимир Константинович сказал мне, что виновные в предательстве моих родителей ответят. Он узнал, что дядя Коля и его сын бежали с немцами, а Степан где-то скрывается. В нашей квартире поселилась семья дочери дяди Коли. Он подал на них в суд. А мне сказал:

– Это твоя квартира, вырастешь и распорядишься ею, как захочешь.

Как-то Владимир Константинович пришел вечером грустным, позвал меня, расспросил обо всем, потом сказал:

– Знаешь, завтра у евреев великий пост, будут поминать мертвых. Твои родители, как я выяснил, были расстреляны немцами. И тебе нужно выполнять эти традиции, как выполняли их твои родители.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенную вдоль корешка школьную тетрадь, раскрыл ее и сказал:

– Вот здесь я переписал поминальную молитву евреев русскими буквами. Пока пользуйся этим.

Алексей достал пожелтевшую от времени школьную тетрадь. Бережно раскрыл ее и показал мне.

– Благодаря Владимиру Константиновичу, – сказал он, держа обеими руками тетрадь, – я всегда был евреем. Благодаря ему, я всегда чувствовал себя человеком. Я полюбил эту замечательную семью. Она мне стала родной. И мне хотелось сделать для них что-нибудь приятное. Я выучил болгарский язык, на котором они говорили, и общался дома только на этом языке.

Алексей взглянул на меня, оценивая мою реакцию, и продолжал:

– Я окончил школу, отслужил армию и поступил в Киевский политехнический институт. Поскольку у меня не было никаких документов, при поступлении в школу меня записали Вачевым Алексеем Борисовичем. Так я по сей день на этой фамилии.

Я привык к своей судьбе. Время притупило воспоминания, и жизнь текла привычным ритмом. После третьего курса я приехал в наш городок к приемным родителям.

Жизнь в городке однообразная и скучная. Молодежи нечем заняться. День рождения – большое событие не только для “новорожденного”, но и чуть ли ни для всего городка. Как раз в то время пригласили Владимира Константиновича на день рождения сына сослуживца.

Мы нарядились соответственно событию и пошли. Все было отлично. Хозяева позаботились обо всем. После поздравлений виновнику события, трапезы и обильной выпивки, я вышел покурить на скамеечке у ворот. Возле меня уселся какой-то парень из приглашенных на день рождения. Я не вступал с ним в разговор. Он мне был неинтересен. Я уже кончил курить и собирался возвратиться к веселящимся, как какой-то прохожий спросил у меня, который час. У меня часов не было. В те годы часы стояли дорого и были доступны только состоятельным людям. Я ему ответил, что часов не имею. А сидевший возле меня парень довольно скромно одетый, потянулся доставать свои карманные часы.

– Ничего себе, – подумал я. – Откуда у такого часы?

Когда я увидел эти часы, у меня словно что-то в душе оборвалось. Это были золотые часы моего отца. Я ошибиться не мог – я слишком хорошо их знал. Они были величайшей ценностью нашей семьи. Я знал, как любил их отец. Я словно снова увидел дом, отца… В моей памяти ожило замечательное время моего детства. И я понял, что передо мною сидел один из тех, кто отнял у меня все это. Я попросил его показать часы.

– Еще чего захотел, – ответил он задиристо.

– Это часы моего отца, – сказал я, выходя из себя.

– Катись отсюда, пока не получил, – выпалил он, готовый вступить в драку.

Мы встали со скамейки одновременно. Он решил, что лучший способ защиты – это нападение и ударил меня ладонью по уху. Это меня взбесило. Ненависть к врагу лишила меня способности думать. Я не видел ничего вокруг и, размахнувшись от плеча, ударил его кулаком меж глаз. Он упал на мостовую. Я отобрал часы и ушел домой, не зная последствий.

Назавтра меня арестовали и предъявили обвинение в убийстве. Потерпевший оказался внуком Степана.

Владимир Константинович меня не ругал. Он взял адвоката, который настаивал на том, что это не преднамеренное убийство, а несчастный случай. Одновременно он требовал привлечения к ответственности членов семьи Степана, сотрудничавших с немцами и участвовавших в ограблении нашей семьи.

Невзирая на все смягчающие обстоятельства, мне дали восемь лет, которые я провел в Красноярском крае, на лесосплаве. Я отсидел от звонка до звонка. И все время мне писали, меня подбадривали мои приемные родители.

После освобождения из заключения ехать в наш городок я не мог, поэтому поехал во Львов, куда меня пригласил мой дружок, с которым я познакомился в заключении.

Во Львове я устроился на работу, женился и стал оправляться от ударов судьбы. У меня родился сын, которого я назвал именем отца, Борисом. Приемный отец умер за год до моего освобождения, а мать я взял к себе во Львов.

Голос Алексея задрожал, и он умолк.

Я долго не мог отойти от впечатления, которое на меня произвел его рассказ. Мне хотелось сказать ему что-нибудь доброе, приятное, но я не находил слов.

Мы попрощались, и он неторопливо пошел домой. А я долго сидел на скамейке, обдумывая, сколько пришлось пережить этому человеку.

В 1998 году, в последний день Песаха, я пришел в открывшуюся на улице Московской синагогу. Я сел на свое место. Возле меня сидел пришедший раньше меня мужчина. Он прекрасно молился, и по всему было видно, что знал, что говорит. После чтения торы, когда начали говорить поминальную молитву «Изкор», сидевший возле меня мужчина вынул школьную тетрадь, осторожно раскрыл ее, придерживая потрепанные, пожелтевшие листы и начал читать молитву.

Я узнал эту тетрадь, принадлежавшую Алексею.

Любопытство заставило меня спросить его:

– За кого вы говорите “Изкор”»?

– За отца, – ответил мужчина, не глядя на меня.

Я, извинившись, спросил его:

– А как звали вашего отца?

– Алексей Вачев, – ответил он, не понимая, почему меня это интересует.

– А вас зовут Борис? – спросил я, желая убедиться.

– Да. Борис Ильич Лившиц, – ответил он, чтобы мне все стало ясно.

Я не стал спрашивать подробностей, делать ему больно. Я представил себе Алексея, и у меня сжалось сердце. Мне было его очень жаль. Я понял, какой прекрасной души это был человек. И он оставил достойное себе продолжение.

После молитвы мы вместе вышли из синагоги. Борис извинился, сказал, что его ждут, ему нужно спешить домой. Он вынул карманные золотые часы, взглянул на них и быстрым шагом удалился.

Зеэв Шехместер