Виктор ХАЗАН | Концерт Рахманинова

Виктор Хазан.

Живу в Вене. По специальности — физик-теоретик (Днепропетровский госуниверситет). Работал в Академии наук Украины, много лет заведовал отделом академического института. Автор многочисленных научных работ, в том числе монографий, учебников, изобретений. 

Пишу давно, стихи и прозу публиковал в литературной периодике и альманахах. Автор поэтических сборников «Логика мгновенья» и «Листки из дневника», романа «Во весь голос – Сценарий для немого кино» (в соавторстве с другом). 

КОНЦЕРТ РАХМАНИНОВА

Бася вышла замуж осенью 1913-го – через полтора года после окончания школы в её родной Богодаровке. Кто теперь помнит эту еврейскую земледельческую колонию недалеко от украинского села Гуляйполе, Александровского уезда, Екатеринославской губернии?

Избранником Баси стал Моисей, образованный интеллигент, из обеспеченной венской сефардской семьи. Он прибыл на юг Российской империи развивать фармацевтику. Однако привёз с собой не только рецепты и технологии, но и увлечение социал-демократией. Во время Первой русской революции его арестовали, по доносу некого рабочего, за вражескую пропаганду и дискредитацию царствующих особ.  Вину Моисея толком не доказали, но ввиду остроты положения приговорили к ссылке в Сибирь. После апелляции и аргументов брата, прибывшего из Вены не с пустыми руками, место ссылки заменили. Учли вероисповедание и выслали в район еврейских колоний. Так Моисей оказался в Гуляй-Поле. А именно там и открыла своё дело – общедоступную харчевню – вчерашняя выпускница Богодаровской школы Бася. Несмотря на различие в возрасте и отличия между ашкенази и сефардами, свадьба вышла на славу.

Басе особенно запомнился момент, когда они, исполненные счастья, стояли под хупой, и Моисей разбил бокал со словами псалма: «Если забуду тебя, о Иерусалим, пусть отсохнет десница моя…». Потому что даже в самую счастливую минуту нельзя забывать, что Храм разрушен.

Моисей был весьма ограничен в перемещениях. Но ссыльным было положено сообщать чиновникам об изменении своего семейного статуса. И Моисей воспользовался этим, устроив «свадебное путешествие» в губернский Екатеринослав.

Моисей Хазан (Вена, 1877 — Запорожье 1941)  

Молодые остановились в новой, комфортабельной гостинице «Лондонская» на улице Клубной в красивом здании, пышно украшенном скульптурами и лепкой. Там были залы для музыки и для игр, прекрасный ресторан и современные номера с горячей водой и электричеством.

А рядом возвышалось, здание, похожее на американские небоскрёбы, которые Бася видела на картинках в журналах. Вытянутые вверх окна подчёркивали стройность конструкции. Это здание, спроектированное архитектором Гинзбургом из Харькова, принадлежало Общественному собранию – еврейскому аналогу Земской управы. Моисей позаботился о билетах на фортепьянный концерт, посвящённый открытию там большого зала. Имя приглашённого пианиста Бася знала ещё со школы. Их любимая учительница музыки Хана рассказывала о Сергее Рахманинове, играла несколько его опусов. Девочкам особенно нравилась полька, под которую они танцевали на праздники.

И вот 28 октября 1913 года Бася нарядилась в новое платье из белого шёлка с вышивкой и кружевным подолом, пошитое по немецкой моде в Гуляйполе. Никакие корсеты ей были не нужны. Из-под платья были видны красивые светлые туфельки на каблучке от лучшего гуляйпольского сапожника.

Она поднималась по широкой мраморной лестнице об руку с мужем, одетым в костюм-тройку по английской моде, и чувствовала, что поднимается из родного, но узкого мирка еврейской колонии.

Бася Хазаня – в девичестве Гальперина (Богодаровка, 1895 – Минск, 1972)

Музыкальный рай располагался высоко и представлял собой огромный зал с ложами и балконами, большой сценой и красиво обитыми креслами. На сцене сверкал своей новизной уже открытый чёрный рояль. В левой части зала сидели, в основном, еврейские семьи. Православная публика занимала правую часть зала. Балкон был занят учащимися и служащими. Музыкальная элита города сидела впереди слева. Там, в третьем ряду были и их с Моисеем места. Он глянул в биноклик на рояль и сказал жене:

– Бехштейн. Я тоже начинал учиться на таком рояле, выписанном дедушкой из Берлина.

И вот на сцену вышел коренастый господин с уложенными волосами, оттеняющими красивую проседь. Фрак на нём сидел отлично, а штиблеты сверкали от света софитов. Раздались приветственные хлопки.

Господин в штиблетах остановил их рукой и сказал:

– Дамы и господа! Сегодня открывается концертный зал Екатеринославского общественного собрания. И открывать его приглашён широко известный в России и за её пределами пианист и композитор Сергей Васильевич Рахманинов. Большая честь для нас слушать великий русский талант в этом современном здании, которое создано на общественной основе и будет открыто для всех общественных интересов нашего бурно развивающегося города.

Выдержав паузу для аплодисментов, он продолжил:

– Господа, должен вас предупредить, что для маэстро невыносим любой, даже малый шум в зале. Поэтому прошу и требую соответствовать этому положению.

В разных концах зала сразу стали покашливать. Ведущий терпеливо выдержал, когда стихнет эта кашельная перекличка и уже снисходительно улыбаясь, сказал:

– Надеюсь, часы с боем никто с собой случайно не захватил.

Потом вновь принял серьёзный вид и торжественно произнёс:

– Сергей Васильевич Рахманинов.

На сцену вышел высокий мужчина средних лет с лицом римского патриция и светло-карими глазами, в строгом, прекрасно сшитом костюме и тёмном галстуке. Он с достоинством наклонил голову перед залом и сел за рояль.

– Сегодня маэстро будет исполнять прелюдии и этюды-картины собственного сочинения, – сказал ведущий и вышел за кулисы.

Когда композитор погрузил свои большие руки в клавиши, Басе показалось, что он осторожно касается её. Мелодия была ускользающе сложной, но Бася чувствовала саму музыку. Ей казалось, что этот незнакомый, большой и строгий мужчина хочет поведать именно ей о тех чувствах, которые клокочут в нём и которые нельзя и невозможно передать словами. Пианист выслушивал аплодисменты, с благодарностью поворачивая голову к залу и после небольшой паузы начинал играть новую пьесу. Аплодисменты становились всё более жаркими. Пропадало чувство времени. Но вот композитор встал из-за рояля, склоняя голову перед залом. И под горячие аплодисменты и возгласы «Браво» твёрдым шагом вышел за кулисы.

– Антракт, – провозгласил ведущий, – прекрасный буфет в вашем распоряжении, господа. И ещё угощения от мецената, пожелавшего скрыть своё имя.

Бася и Моисей заняли столик на двоих в уютном уголке, взяли десерты, вино и кофе у подошедших к ним официантов, и молча наслаждались тем, что они вместе.

А от соседних столиков доносились разговоры. Впереди перед Басей сидела молодая парочка, посвящённая в современную музыку.

– Это всё трогательно. Но время романтиков уходит. Шопен и Чайковский останутся архаикой для поколений аэропланов и беспроволочной связи. Шёнберг в Берлине, Скрябин в Москве – за ними будущее, уверенно говорил рыжеватый молодой человек в модных очках.

– Меня раздражают разговоры о том, что Рахманинов – архаичен, что он эпигон Чайковского. Согласись – сколько нового он внёс и в гармонию, и в форму, – красивым молодым голосом отвечала черноволосая женщина в элегантном пиджаке и с современной причёской, сидевшая к Басе спиной.

– Я не говорю, что он эпигон, но он творит по тем же лекалам. Вот все говорят о его скорой премьере неких «Колоколов». Опять наверно нечто расейско-православное. Вперёд к Жуковскому и Глинке?

– Как раз всё наоборот! Там кстати будет петь моя питерская подруга. Она написала, что это шикарная современная оратория на слова Эдгара По в переводе Бальмонта. И ничего от нелюбимой тобой «чайковщины».

– Ну так всё равно – нелюбимый мной Бальмонт, – примирительно улыбнулся мужчина.

– Я поняла – ты просто ревнуешь меня к Рахманинову.  Но всё равно я буду любить его до конца дней! Как композитора.

– А меня?

– А тебя как мужа. Если будешь меня понимать и мне сочувствовать.

– Так и быть! Едем в Питер на премьеру этих «Колоколов». Телеграфируем твоей подруге просьбу забронировать билеты.

И они рассмеялись.

А за столиком слева сидела другая пара: солидный господин с холёной бородой и серебряной цепочкой поперёк всего жилета. Напротив него, тоже спиной к Басе, сидела молодая дама в модном платье восточного стиля с высокой талией и высокой причёской. Господин был увлечён запотевшим графинчиком с водкой и соответствующей закуской, а женщина говорила, прерываясь лишь глоточками вина из бокала. Говорила о Рахманинове. Удивлялась как ему позволили венчаться со своей кузиной. Жена ему авто купила. А он ещё и второе заказал. Наверно, чтобы со своей любовницей кататься – этой еврейской красавицей, которую он сделал своей музой… Господин приступил к севрюжине с хреном, а его дама делилась с ним сведениями, что Рахманинов даже не прошёл всего курса консерватории и получил диплом лишь благодаря протекции покойного Чайковского, странности которого были хорошо известны просвещённой публике. А сам Рахманинов, наверно как всегда в антрактах, сейчас глушит портвейн. А когда она перешла к подробностям их соперничества со Скрябиным мужчина предложил ей заняться фруктами и десертом.

Пришли цветочницы с корзинами осенних цветов. Бася купила букет белых астр и вдруг увидела свою любимую учительницу с букетиком сиреневых хризантем. После окончания школы они не встречались: говорили, что Хана уехала в Екатеринослав. Строгость длинного платья цвета морской волны перехваченное на талии золотым пояском лишь подчёркивало жгучую еврейскую красоту Ханы. Да и в любых одеждах Хана выглядела по разному красивой. Так что имя ей полностью подходило. Бася успела представить ей Моисея. Но раздался звонок, и договорились встретиться после концерта.

Во втором отделении Бася чувствовала музыку как разговор давно знакомого и близкого человека. Постепенно зарождаясь и не спеша развиваясь, мелодия вдруг стремительно поднимала душу, и та замирала в заветной вышине будто птичка на ветке. И хоть веточка была тоненькой, но уже были крылья… А впереди – тучи, которых не облететь. И нужно суметь, выстоять, не погубить душу.

По просьбе маэстро тишину между пьесами уже не заглушали аплодисментами. Но когда он поднялся от рояля ­– овация и крики «браво» потрясли зал. Рахманинов был сдержан, кланялся, прижимая руку к груди. И вот высоко поднял голову развёл руки, будто охватил весь зал с балконом, прижал обе руки к сердцу и улыбнулся – широко, как ребёнок. Снова сел за рояль и заиграл простую чарующую мелодию. Бася не знала, что рояль умеет так петь. Слёзы из её уже мокрых глаз просто побежали будто весенние ручьи. И снова – неудержимый восторг зала!

Вышедший на сцену распорядитель, перекрикивая зал, объявил:

– Дамы и господа, пьеса маэстро Рахманинова «Вокализ», исполненная на «бис», завершает его концерт.

На сцену вышла музыкальная элита города, пожимая руку и заговаривая с композитором. Кого-то он узнавал и обнимал. Потом пошли девушки и дамы с цветами. Бася тоже поднялась на сцену, и ей показалась, что Рахманинов как-то с особой теплотой посмотрел на неё, принимая цветы. А то, что он наклонился, позволяя приобнять себя и прижаться к его гладко выбритой щеке – это факт. Бася запомнила прекрасный запах французского одеколона, который исходил от него.

Хана подошла к маэстро с нотами. Подписав их, он приобнял её и даже немного с ней поговорил.

Потом на сцене появился председатель совета общины, эмоционально поблагодарил композитора за исполнение обещания сыграть на открытии концертного зала Общественного собрания. И Рахманинов бархатным басом стал благодарить организаторов, которые при первом визите в Екатеринослав в позапрошлом году пригласили его выступить в этом замечательном здании. Их обещания – большой зал с хорошей акустикой, новый рояль фирмы «Бехштейн», им лично выбранный и подписанный, ну и аншлаг ценителей – были полностью исполнены.

Люди подошли прямо к сцене, и Бася не могла вернуться в партер. Хана и другие женщины тоже остались стоять на сцене. А на неё вынесли большую корзину цветов, за которой следовал городской голова Иван Васильевич Способный. Он приветствовал композитора и выразил надежду, что Дом общественного собрания станет новым культурным оплотом города, а сам Екатеринослав – одной из культурных столиц всей империи.

Потом приветствие от председателя Государственной думы, екатеринославца Михаила Владимировича Родзянко зачитал его помощник. Там говорилось о том, что Общественное собрание должно внести вклад в дело русского народного представительства.

Официальную атмосферу разрядил весёлый красивый мужчина с длиннющими запорожскими усами, который сам вышел на сцену и назвался представителем украинской культурной организации «Просвита». Это был Владимир Николаевич Хренников, о котором уже рассказывали Басе. Он сказал, что Сергей Васильевич, прямой потомок молдавского господаря Стефана Великого, стал господарем наших душ. А в их казацком роду Хренниковых все души – музыкальные. Пригласил Рахманинова приехать и выступить на открытии концертного зала в его новом Украинском доме в будущем году. Все сказанные условия будут выполнены. Да ещё в придачу выпивка и закуска на любой выбор…

Наконец Рахманинов подошёл к самому краю сцены и, соединив ладони перед грудью и произнёс нежным басом:

– Спасибо, сердечное спасибо. Музыканту так важна похвала, так важна поддержка. От сердца к сердцу…

И Басю поразило, что он, всемирно признанный композитор и пианист, большой и уверенный в себе, безукоризненно одетый мужчина, стоит здесь перед провинциальной публикой – обывателями и девицами – и с глазами ученика, получившего похвальный лист, искренне благодарит зал за понимание и оценку.

Под овацию и возгласы благодарности Рахманинов нашёл глазами Хану, пригласил её к роялю и, спросив для неё стул, усадил слева от себя. Подписанные им ноты маэстро положил на пюпитр – и зазвучала та самая полька, под которую ученицы, да и ученики, танцевали на праздники в Басиной школе. Молодёжь уже пританцовывала в проходах и в пространстве у самой сцены. А когда маэстро и Хана, поменявшись местами, вновь заиграли польку, то молодые, и не только, плясали вовсю…

Бася с мужем, спустились к выходу и стали ждать Хану. Моисей говорил взволнованной жене:

– Вот видишь все драмы рано или поздно разрешаются счастливо. Сергей Васильевич показал это и своими опусами, и всем своим концертом. Ещё древние греки знали о катарсисе.

Бася кивала головой, но ей в память врезались набухающие веки Рахманинова когда он закрывал глаза над роялем – будто пытался не выпустить наружу, на публику, растущий трагический ком, взрывающий его изнутри, а превратить его в музыку, которая не убивает, а лишь предупреждает людей через глубокий язык звуков.

Подошла Хана, и Бася, перейдя на русский, сразу стала расспрашивать её об общении с маэстро. Хана тоже на русском извинилась за задержку и ответила, что, подписав ноты, Рахманинов задержал её, и тихо произнёс: «До чего же вы с ней похожи». Потом справился о музыкальном поприще Ханы и пригласил её в Петербург на премьеру. Хана показала буклетик премьеры поэмы «Колокола», переданный ей капельмейстером с надписью: «контрамарка с креслом – 2».

А потом композитор позвал играть с ним ансамбль.

– Ну да, – это ведь уже все видели, – сказала Бася.

– Не все…Он не видел, – сдерживая слёзы, ответила Хана.

– Ужинаем вместе, – отозвался Моисей, взял под руки дам и направился ко входу в отель.

Не поднимаясь в номер, заняли место у окна. По Клубной разъезжались экипажи. Проехали и два авто, прежде стоящие у Дома общественного собрания.

– Наверно композитор со своими местными опекунами поехал, –заметил Моисей…

– Хана, а кто это – он? –  спросила Бася.

Хана молчала. Моисей подозвал официанта. После бокала кошерного вина Бася повторила вопрос. И Хана рассказала…

…Они сразу увидели друг друга и влюбились с первого же прикосновения. Это было на экзамене в Музыкальное училище, куда она приехала поступать из еврейской колонии, а он был местный, из Екатеринослава. Его звали Давид. Она не видела подобного ему красавца. Вот разве, что Давид Микеланджело. А он был невероятно похож на эту флорентийскую скульптуру. Открытку с её изображением Хана поставила на тумбочку у кровати и никогда не убирала, несмотря на протесты хозяйки, очень религиозной и доброй вдовы. А когда об этом сходстве Давиду говорили девицы, он отшучивался: «Сходство не полное, ибо вся разница воплотилась в небольшой, но крайне важной детали. Поэтому я всё-таки Давид бен Ишай, а он – просто – похожий на меня итальянец».

Давид был родом из многодетной семьи ремесленника. Сам потянулся к музыке. Одна любительница, клиентка их семейной мастерской, пригласила его, еще подростка, к себе, поучила игре на рояле и подарила книжку по музыкальной грамоте. И вскоре Давида взяли тапёром в синема. Там его услышал их будущий преподаватель из училища, которого за безупречность во всём называли Мэтром.  Он стал бесплатно заниматься с Давидом, и тот на вступительном экзамене в училище уже прекрасно играл Моцарта и Шопена. А вместе с Мэтром потрясающе сыграл Второй концерт Рахманинова. Давид влюбился в творчество Сергея Васильевича и вскоре исполнял почти весь его фортепианный репертуар.

Хана училась только на отлично. Её хвалили, считали талантливой. Но она даже не могла себя сравнивать с Давидом – он играл божественно. Особенно близок ему был Рахманинов, и, услышав о его новом опусе Давид делал всё, чтобы достать ноты. Подрабатывая на киносеансах, он собирал деньги для поездки на концерт Рахманинова. И хотел ехать к нему вместе с Ханой. Они самозабвенно работали, полностью погружаясь в музыку. Но ловили каждую минуту, чтобы побыть вместе. Просто обняться и стоять, как лошади, склонившие головы друг к другу. А когда Давид играл – Хана не могла оторвать глаз от его больших рук.

Летом они вместе поехали к её родителям. Оказалось, что Давид увлекается собиранием фольклора еврейских поселений. Он побывал во всех окрестных колониях и местечках, слушая и записывая всё, что слышал от клезмеров, крестьян, ремесленников, матерей. Он говорил, что мечтает писать инструментальные и симфонические произведения, проникнутые духом и тканью этой музыки. А многие мелодии настолько хороши, что хочется написать вариации на эти темы или даже процитировать их в симфониях и концертах, конечно же объявив об источнике. И ещё он рассказывал, о своих снах, где он слушал левитов, играющих в Храме. И говорил, что уже перелагает эти звуки в фортепианный концерт. А Хане снилось, что она в Храме молится о послании ей сына Шмуэля, который станет пророком.

Было ясно, что училище Давид перерос. Но поступить в консерваторию провинциальному еврею из-за черты оседлости, без связей, прослушиваний и знакомств в музыкальном мире, было невозможно. И Мэтр нашёл способ показать Давида самому Рахманинову, рекомендация которого была весьма весомой среди музыкантов.

…На симфоническом концерте в Москве Мэтр встретил свою давнюю приятельницу Беллу. Они вместе учились в Вильно у пианиста и композитора Монюшко. И пан Станислав восторгался их исполнением в четыре руки его популярной пьесы «Ткач». Отцом Беллы, был Шайке Файфер, ставший известным как виленский бадхен Иешеягу Флетзингер – знаменитый народный певец и композитор, мелодии которого живут в народе до сих пор. Сёстры Беллы, да и сама она были замечательными певицами. Но Белла оставила музыкальное поприще, вышла замуж, уехала с мужем в Екатеринославскую губернию, в город Ростов, где родила дюжину детишек. Её муж, строительный предприниматель, избранный казённым раввином, тоже очень любил музыку. И их дети оказались чрезвычайно одарёнными музыкально. Все пять сестёр крестились, уехали в Москву, получили там музыкальное образование и организовали своё музыкальное училище.

Особым талантом, и музыкальным, и деловым, отличалась среди них Елена. Она была заводилой в московской музыкальной компании, устраивала пирушки для музыкантов, на которых угощала гостей своими пирогами и глинтвейном. Там часто бывал и Рахманинов, с которым Елена дружила ещё с со времени учёбы в консерватории. Он даже написал ей музыкальное обращение по её инициалам.

И ещё Белла Исаевна (так её теперь звали) жаловалась на тяжёлые времена. Её младшего сына Мишу исключили из Петербургской консерватории за участие в забастовке. И профессора оттуда уходят в знак протеста. А Миша – очень способный мальчик. Сам Римский-Корсаков хвалит его композиции. Говорит, что он еврейским Глинкой станет. Миша ведь еврейскую народную музыку аранжирует. Даже еврейскую героическую оперу собирается писать о восстании Бар-Кохбы. Но кому это нужно в нынешней России?

Белла Исаевна рассказывала и о нравах в столичной музыкальной среде. А когда уже прозвенел звонок на второе отделение спросила Мэтра о провинциальной малороссийской жизни. И он успел рассказать ей о Давиде, не забыв и Хану. Белла ответила, что пусть приезжают. Но прежде Елена договорится обо этом с Сергеем Васильевичем. Да наверняка и сама захочет послушать учеников Екатеринославского училища. Она – ­барышня обязательная – пришлёт письмо с приглашением…

Хана, не стесняясь целовала Давида, светившегося от радости, когда Мэтр рассказывал им об этом разговоре.

– Возможно вас, Давид, назовут еврейским Рахманиновым, – сказал Мэтр.

– Рахманинов может быть один, – ответил Давид, – на Земле предков я стану Довид бен Ишай, ну а на украинской Родине наверно буду – Давид Ханенко.

Он улыбнулся, крепко обнял и поцеловал Хану.

А вскоре пришло письмо из Москвы. Её с Давидом приглашали на прослушивание в училище, и после одобрения – в течение двух-трёх дней – встреча с Рахманиновым. Хана уже знала, в чём она поедет. А для Давида нужно было приобрести костюм, галстук и пару рубашек.

Давид купил билеты в первый класс, чтобы ехать вдвоём. Накопленных им денег хватало и на комфортную поездку, и на покупки. На них потратили два дня. Хана замучила Давида ревизией всех ателье и магазинов одежды в Екатеринославе. Но зато купили замечательный костюм: три рубашки, модные туфли и коричневый бумажник, куда Хана сразу положила новенький серебряный рубль с Николаем ІІ в погонах, и основателем династии Михаилом в шапке с крестом.  Две кофточки, кардиган, шляпку и туфли купили и Хане. Не считая парфюмерии. Но много и репетировали: каждый – свой репертуар, и вместе – Концерт Рахманинова.  Поезд уходил вечером. Договорились, что собираться будут с утра у Ханы. И там ещё порепетируют этот концерт.

Хана долго не могла заснуть. Показалось, что душно. Открыла окно. Давид обещал прийти с сюрпризом. Она старалась не думать, что этим сюрпризом может быть золотое кольцо. Но взгляд её невольно задерживался на указательном пальце правой руки. Она вновь заснула и увидела, как они с Давидом стоят под хупой. Она даже разглядела все подробности своего свадебного платья и оценила, как сидит на Давиде белый киттл. И вот он надевает ей кольцо, говорит посвящение, свидетели подтверждают, потом читают договор, произносят благословения и раздаётся звук разбиваемого бокала. Это Давид напоминает, что даже в момент высшего счастья нужно думать о том, что Храм всё ещё разрушен, и счастье всегда так хрупко, а осколки уже нельзя будет обратить в целое…

Хана проснулась и увидела, что от порыва ветра упал с подоконника стакан. Хана подобрала осколки, привела себя в порядок и когда уже собиралась завтракать, пришла хозяйка с разговорами о каком-то царском манифесте. Говорила, что царь дарует свободу и права. Хана кивала, но всегда была далеко от этой скучной и глупой политики, а теперь она блаженствовала в атмосфере музыки и любви.

Наконец хозяйка ушла, и Хана смогла уложить все свои вещи и ноты. Опять подумала, стоит ли вообще ей играть свой репертуар или, может, просто сопровождать Давида. Но решила, что в гениальности Давида лучше убедятся на фоне её бледной игры. Решила сесть за инструмент, как неожиданно вновь появилась хозяйка. Хана вздохнула, готовясь к продолжению скучных разговоров. Но хозяйка закричала: «В городе погром!»

Хане рассказывали, что в июле, когда они с Давидом гостили у её родителей, черносотенцы пытались устроить погром в Екатеринославе. Даже кто-то из евреев погиб.  Но еврейская самооборона перебила погромщиков.  И ещё четыре года назад эти бандиты бежали от наших без оглядки. Так что и теперь им дадут, как следует. Но только чтобы Давид не во что не ввязывался– ему руки нужно беречь.

А Давид всё не приходил. Выходить из дома – Хану не пустила хозяйка. И вдруг почти рядом раздались крики и русский мат. Хозяйка, не возвращаясь к себе, стала быстро закрывать ставни, позвав Хану помогать. Они приставили стол к двери, положив на него всё тяжёлое и придвинули к нему пианино. Когда стали  колотить в окна, Хана просто окаменела от ужаса. Срывающимся шёпотом она спросила хозяйку: «А как же Давид войдёт?».  Хозяйка молча дала Хане кухонный нож, а сама вооружилась тесаком для мяса. По ставням чем-то рубали, но потом ушли в сторону хозяйской части дома…

На четвёртый день утром в ставни постучали с криком «Откройте, полиция!». Хозяйка узнала голос их городового, но всё же не открывала. А Хана со словами: «Мне уже всё равно» вытащила из ставен прогоныч и шагнула через разбитое стекло. Во дворе стояло несколько полицейских с человеком в белом халате.

– Убитые, раненые есть? – спросил один из них.

–  Мы все убиты – если не вчера, то завтра, – ответила Хана.

На опознании трупов Хана узнала родителей Давида и двух его младших братьев, которых положили отдельно. Из семьи остались старшие братья: ­один недавно уплыл в Америку, а второй уехал на работу в Варшаву.  Самый младший братишка успел спрятаться в ящике стола в мастерской. Давид лежал среди другой группы. Он уже успел выйти из дому и, как рассказывали, пытался на улице спасти от погромщиков девочку. На нём не было обуви. У него была разбита голова, а лицо и новый костюм были сильно измазаны кровью, его большие руки были раздроблены….

… Хана умолкла. Моисей вытирал глаза и нос Баси её кружевным платочком и после длинной паузы спросил:

– А погромщиков нашли, судили?

– Да они и особо не скрывались, – ответила Хана, – тех, что помельче, осудили. Но его императорское величество их помиловал. Он ведь сам почётный председатель этих бандитов.

– Будете уезжать?

– Была возможность – в Америку. Но не могу бросить мать. Да и не тянет туда. Давид мечтал о нашей Святой земле.

– Хана, вы в это верите?

– Я не просто верю. Я знаю. Но путь туда лежит через огонь и страдания.

– А его музыка, его рукописи остались? – спросил Моисей.

– Бандиты сожгли их хатку, и всё там сгорело. Да ещё он сочинял в одиночестве, не хотел показывать незаконченного. Говорил, что устроит для друзей концерт своей музыки после возвращения из Москвы.

– Ничего не осталось? – с трудом сумела проговорить Бася.

– Мне тогда передали вещи, которые нашли около него, вот взяла их на концерт, – ответила Хана.

Она  достала из холщовой сумки альбом с порванной обложкой в тёмных пятнах – клавир Второго концерта Рахманинова и пустой коричневый бумажник с железнодорожными билетами на 21 октября 1905 года и карточкой на которой сверху было напечатано: Училище сестёр Е. и М. Гнесиных, в середине: Гнесина Елена Фабиановна,  внизу адрес: Москва, Собачья площадка, дом 5. А в  левом верхнем углу была изображена треугольная арфа. И, немного помешкав, Хана показала ещё и бархатную пустую коробочку от кольца.

Моисей сказал официанту позвать люксовый экипаж. Хана поблагодарила Моисея и Басю, поцеловала их и гордо села в коляску. И Басю поразило её сходство с женщиной в коляске на картине, которую она видела в одном богатом доме.

Уже в номере Бася вышла на балкон. Внизу по мостовой всё реже щёлкали копыта. Прорычало авто. Где-то мерцали огоньки. А в ушах всё звучала музыка этого волшебного пианиста и не уходил из памяти рассказ Ханы. И вдруг подумалось: как же она прекрасно держит спину. Так не могут ни гимназистки, не институтки, которых этому учат годами. А ведь там Хана и не могла учиться. А как прекрасно держит спину!..

…Заканчивался ХХ век. Я летел из Мельбурна в Лондон. Возвращался с большой конференции по устойчивому развитию. Учёные, общественные, политические и культурные деятели со всех континентов обсуждали пути перехода человечества к развитию без войн, с уважением прав человека, сохранением ресурсов природы и развитием ресурсов человеческих.

Гигантский аэробус вмещал в себя тьму народа всевозможных рас и языков. Лететь нужно было уйму часов. Огоньки уже перестали мерцать. Начался океан. Я несказанно обрадовался, когда на одном из многочисленных каналов в наушниках зазвучал близкий мне Рахманинов.  Закрывшись наушниками от гудящей толпы, я парил высоко над Землёй с её вечными страстями и недолгими радостями и слушал лишь эту искреннюю музыку. Под неё хорошо думалось.

На столике стоял бокал с прекрасным австралийским шардоне. В его свежем букете чудесно сочетались оттенки светлых фруктов, пряностей и луговых трав. Понемногу отпивая из него, я мысленно подводил итоги уходящего века. Он был самым кровавым. Ни одному веку не удавалась искалечить и уничтожить столько людей. Таким его сделало стремление империй – самодержавных, колониальных, нацистских, теократических, коммунистических – к господству в мире. За империями, за тоталитарными режимами стояли идеологии превосходства: сословного, колониального, национального, религиозного, классового. Я вспоминал истории моих предков в далёких веках, и в этом, двадцатом. Вспомнил обстоятельные рассказы моей бабушки Баси. Один из них был как раз о концерте Рахманинова, который она слушала восемнадцатилетней. И рассказ о её школьной учительнице музыки – Хане. Я решил, что когда-нибудь обязательно напишу об этом. Напишу – когда наконец разберусь с ежедневными неотложными делами…

Звучал Второй концерт Рахманинова, которым он встречал ХХ-й век.

Moderato. Я думал о том, что империи уже рухнули, нужно лишь убирать их осколки. Советская власть убила царского дракона, а сама стала новым драконом.  Но теперь, после её краха, из её недр исторглись новые государства. И те, что в Европе – уже двинулись трудным, но благодарным путём к современной цивилизации – цивилизации свобод и прав человека, прогрессивных технологий во всех сферах жизни, подлинного гуманизма и процветания. И новый, ХХІ век должен стать веком мира и благоденствия. По меньшей мере, в северной полосе от Северной Америки до Европы, от Балтики до Тихого Океана. Ведь здесь нет причин для войн. Даже на ближнем Востоке уже затихает конфликт, и Израиль может чувствовать себя спокойней. Терроризм будет окончательно обуздан, и люди будут в безопасности. Наука и новые технологии откроют путь к возможности благосостояния каждого человека. И это всё должно произойти именно в грядущем веке.

Adagio sostenuto… Я полностью растворился в музыке и ощутил себя в нирване. И Земля, и самолёт были уже неизмеримо далёкими от меня. И в тоже время и родные, и друзья, и всё на Земле, было милым и близким…

Allegro scherzando, рвущееся из самого сердца. И финал торжествующей души, прошедшей через все сомнения, все испытания, и поднявшейся до абсолютного счастья, чтобы заслуженно пребывать в нём навсегда! Миг высшего счастья!

В это мгновенье самолёт качнулся, и сквозь наушники я услышал, как разбивается бокал…

Виктор Хазан

Фото из семейного архива автора.

 Примечание автора. Эти снимки моих прародителей, видимо, делались в Гуляйполе после окончания гражданской войны. Именно там родились все их дети: Хана, Борис (мой отец), Лев, Израиль, Мендель. Я пишу сагу о нашем роде. Начинаю с выселения с Виленского края в 1853 году и основании колонии в 1855. Подробное изложение событий с 1913г. Довожу это до 1959 года и ещё отдельные события 60-х-90-х годов. Новелла о концерте Рахманинова – это фактически эпизод из 1913 года.