Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА | Рижский бальзам

Татьяна Шереметева 

Из Москвы, окончила филологический факультет МГУ, живу в США. Более пятисот публикаций в литературных журналах Америки, Канады, Германии, Израиля, Украины и других стран.

Автор восьми книг (романы, повести, рассказы, эссе и афоризмы) «Грамерси-парк», «Посвящается дурам», «Жить легко», «Маленькая Луна», «Личная коллекция. Magnum Opus», «Шёлковый шёпот желаний», «Грамерси-парк» (издание переработанное и дополненное), «Urbi et Orbi. Эссе и афоризмы». Ведущая блогов и авторских колонок, литературный редактор журнала “Elegant New York”, лауреат и член жюри международных литературных конкурсов.

Член Американского ПЕН-центра, Национального союза писателей США и Союза писателей Северной Америки. Более сорока литературных наград. Книги автора представлены на портале библиотеки Бориса Акунина «Книжный клуб Бабук».

РИЖСКИЙ БАЛЬЗАМ

Главы из романа

И не говорите мне, что так не бывает…

Содержание романа во многом основано на реальных событиях, большинство его героев – реально существовавшие люди.

Некоторые исторические эпизоды воссозданы на основе военных дневников моего деда, поручика царской армии времен Первой мировой войны, а также воспоминаний моей семьи о годах сталинского террора.

«Дом с аркой» на Чистых прудах стоит до сих пор.

Там вырос мой отец, там прошло мое детство.

Я туда никогда не приезжаю – это выше моих сил.

Остальное – плод фантазии автора, попытка представить судьбы людей, которым выпало  жить в стране под названием СССР. 

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

ДВОР

Вам только кажется, что это двор. А на самом деле – это книга, в которой много страниц и на каждой живёт своя история.

Эти истории уходят далеко в прошлое, в те времена, когда по ночам у подъездов тихо останавливались чёрные воронки, когда незаметно и навсегда из квартир исчезали люди, когда за закрытыми дверями оставались жёны и дети – те, кого не увозили, но лишали возможности жить.

«Дом с аркой», стоящий напротив бывшего кинотеатра «Колизей»[1],  выходит на Чистопрудный бульвар. Его окна смотрят на воду, на скамейки, где десятилетиями сидели, казалось, одни и те же люди.

В этом доме когда-то жили большие чины, люди при погонах и без, семьи тех, чья служба не обсуждалась и чья жизнь казалась устроенной и защищённой.

А за аркой начинался двор, закрытый от взглядов прохожих. Именно там, во дворе, происходило то, что никогда не было видно с бульвара и о чём не принято было говорить вслух.

Никто не говорил, но все знали: самый страшный звук за окном  – шум мотора в ночной тишине. Если кто-то исчезал, лучше было никогда о нём не спрашивать. Если утром на лестничной площадке появлялась опечатанная дверь, мимо неё следовало проходить, не задерживаясь.

Двор угрюмо хранил свои тайны, и главным его инструментом управления человеческим материалом было глухое молчание.

А на бульваре между тем шла обычная жизнь: бегали дети, гуляли парочки, тянулась очередь в любимый кинотеатр «Колизей», над полукруглым портиком которого неизменно пламенел транспарант: «Каждый враг будет найден!» Или какой-нибудь другой лозунг.

Ты знаешь этот двор. Ты там жила.

Сейчас тебе десять лет. Ты нетерпеливо ёрзаешь на большой скамейке рядом с центральной клумбой в ожидании, когда можно будет передать двух маленьких девочек, которые играют в «цветы», на руки их матери.

Двойняшек зовут Соня и Эмма. Их иногда привозят в гости к твоей бабушке, хотя их собственная бабушка живёт в соседнем подъезде.

Обычно девочки остаются на твоём попечении, пока  взрослые о чём-то подолгу говорят за закрытыми дверями.

Ты знаешь, что когда-то твой папа дружил с их мамой. Ты знаешь, что зовут её красиво и загадочно – Маргарита Валтеровна и что твой папа называет её Маркой и никак иначе.

Ты также знаешь, что давно в вашем доме жили какие-то очень важные люди. И когда в доме почти не осталось ни одного мужчины, – кроме дворника Хасана, – твои бабушка и папа спасли от голодной смерти «Марку», её младшего брата и их мать, с которой твоя вежливая бабушка почему-то никогда не здоровается. 

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ

МАТЬ

Мать их, Елизавета Петровна, в те давние времена была женой большого военного чина и по этой причине не работала и делать ничего не умела. Или не хотела.  И когда однажды ее мужа, когда-то  латышского стрелка, на рассвете забрал «воронок»,  осталась она с детьми одна. А домработница Груня ушла от них в тот же день. От греха подальше.

Елизавета Петровна быстро поиздержалась и начала продавать то, что уцелело при обыске, то есть не погибло под сапогами быстрых молчаливых людей в известной всем форме или же не было вывезено на склад конфиската.

Для конфискованной мебели и домашней утвари это была уже вторая ходка на склад.  Первоначально они попали туда из квартир других арестованных, но затем  Елизавета Петровна с мужем  отобрали их  для себя. И вот теперь, пережив очередных хозяев, все  вещи  вернулись обратно.

Был введен режим жесткой экономии, от которого она давно отвыкла.  Запасы продовольствия в доме были немалые, и потому Елизавета Петровна, конечно, переживала, но особенно не убивалась.

Муж все еще был где-то, а где – ей не говорили. Но он же обязательно должен был вернуться: муж был настоящий герой, носил на форменном воротничке три ромба и звали его так красиво – Валтер Оттович.

Конечно, это просто недоразумение, все скоро станет как прежде: будут снова у нее красивые вещи, а в квартире будет вкусно пахнуть жареным мясом и пирогами, которые так хорошо пекла домработница Груня.  И будет много другой вкусной еды.  Конечно, его выпустят, не умирать же ей теперь вместе с детьми?

В коридоре на вешалке висела его зимняя шинель, над ней на полке лежала его форменная фуражка, как будто бы муж и не уходил никуда. А рядом с фуражкой свешивала узкую голову черно-бурая лиса, вернее, горжетка из лисы с мордочкой,  одной передней лапкой и огромным пышным хвостом.

Маленький Раймонд, которого мать, чтобы не ломать язык, звала просто Ромкой, любил играть с этой лисой, изображая охотника, и однажды не рассчитал силы: передняя лапа оторвалась и повисла на шелковой подкладке. Чтобы мать не заругалась, лапку и подкладку он отрезал ножницами и выбросил в плохо пахнущую пасть кухонного мусоропровода, которого боялся и к которому никогда не подходил. Но мать застала его на месте преступления.

Елизавета Петровна  плакала и ругалась страшными словами, которые в их доме были запрещены отцом. Правда, это мало помогало, и во дворе все равно все знали, что Петровна была отменная матерщинница.

Но мать Ромки и не с такими бедами справлялась. Все еще бормоча ругательства, побежала она во двор, нашла дворника Хасана, что заведовал подъездными помойками[2],  и  вместе они, рука об руку,  перерыли все, что было в помойном отсеке. И нашли, нашли они маленькую  черную лапку.

На свое счастье,  поленилась она тогда и не пришила ее сразу же.  Товарный вид лиса потеряла, и потому во время обыска ее не конфисковали.

И теперь эта черно-бурая трехлапая красавица, лежа на высокой полке в прихожей их большой квартиры и  чуть свесив голову вниз, равнодушно смотрела своими желтыми стеклянными  глазами на Елизавету Петровну и, казалось,  наблюдала за тем, как эта человеческая мать пытается спасти своих детенышей.

Ей не было жаль никого из них. Ее собственные дети давно уже погибли от голода и холода. Она знала, каково это, и теперь просто наблюдала за тем, что же будет делать эта женщина.

В квартире было тихо и пусто. На стенах заплатами темнели квадраты и прямоугольники, что остались от конфискованных или проданных  картин. На кухне тихо жалась к стенке стопка старых, оббитых по краям тарелок и грустили гнутые вилки, которые давно нужно было бы выбросить и которые так пригодились теперь.

…Елизавета Петровна совсем не хотела второго ребенка и сделала все, чтобы он не появился на свет. В ход пошли и горчичные ванны, и спринцевание всякой гадостью, и даже луковицы, которые должны были прорасти в ней самой, но почему-то не проросли.

Ребенок родился на полтора месяца раньше срока, впрочем, кто мог это знать доподлинно… Крупный, почему-то смуглый и кудрявый, почему-то темноглазый и круглолицый.

Отец, запуская пальцы в свои светлые, прямые волосы, вечерами подолгу простаивал над детской кроваткой. Потом шел в спальню, молча сдирал ночную рубашку с жены и, не торопясь,  приступал к главному. И только потом, откинувшись на спину и продышавшись, начинал ругаться теми самыми словами, что в их доме были запрещены.

А ведь когда-то в полку его предупреждали, что эта прачка Лизка ну разве что Бобику шелудивому не давала. А всем остальным – да. И с большим удовольствием. Недаром военспец из «бывших» как-то, мечтательно заведя глаза к потолку, назвал ее «Злое*учий Лизхен». Имя это приросло к Елизавете Петровне, и по-другому ее уже не звали.

Она не обижалась. А потому что правда это была, потому что любила она это дело больше всего. Может, потому и взял ее замуж этот не в меру высокий, худой, как в щелоке вымоченный, молчаливый латыш. Хотя его и предупреждали.

Но все это было давно, и свое любимое занятие Елизавета Петровна, как мужняя жена,  оставила тоже много лет назад. Так ей казалось. А в том, что дворник  Хасан,  зайдя однажды в ее квартиру в то заповедное время, когда и муж на работе, и дочь в школе, вышел от нее через два часа, она была не виновата. Просто обрадовалась и сильно удивилась она тому, что тело, оказывается, уже много лет томилось в ожидании. А она думала, что это просто женские трудности.

Ах, как это было сладко. И оттого, что понимала она, что творит, было еще слаще. Так сладко, что слюны ее хватило и на Хасана, и на то, что так крепко, так нежно, так ласково обнимали ее руки, да еще и на подушке потеки остались. Впрочем, наволочки и простыни она тогда сразу же поменяла.

Муж не хотел знать правду, вернее, он не хотел видеть очевидное. Партия не одобряла разводов среди старшего командного состава.

А другие знать правду хотели и очевидное видели, и много говорили на эту тему. Хасана во дворе прозвали Генералом, а чернявого Раймонда – Пушкиным.

Когда за Валтером пришли, он молча поцеловал дочь, пристально посмотрел на Раймонда и, подойдя к Елизавете Петровне, тихо сказал: «Если вернусь, убью. А не вернусь – сама без меня сдохнешь, тварь злое*учая».

Елизавета Петровна машинально кивала и все смотрела на его руки – как они дрожали, когда он надевал свои генеральские штаны и шинель с теми самыми знаменитыми ромбами, благодаря которым жили они в большой квартире, где  было много красивых вещей и вкусной еды.

На том и расстались. Арестовали мужа тихо и быстро. Что из имущества было получше, конфисковали, но так как вещей было очень много, то и после конфискации кое-что в доме осталось.

Поначалу Елизавета Петровна даже и не очень испугалась. Ну как его, героя, латышского стрелка, который лично способствовал  Владимиру Ильичу в победе великой нашей Октябрьской революции[3],  могут куда-то посадить или сослать? Ну подержат немного, а потом выяснится, что «произошла чудовищная ошибка», и он вернется домой. Убивать ее, между прочим.

Поэтому перед смертью, в возможность которой Елизавета Петровна совершенно не верила, решила она освежить свои отношения с отцом Раймонда, встречи с которым были нечастыми, но запоминающимися.

Она ждала его неделю, потом другую. Встречая его во дворе, сначала делала большие глаза, а потом  напрямую попросила зайти к ней по хозяйственной нужде. Домработница уволилась, помощи ждать было неоткуда, а сама Елизавета Петровна делать ничего не умела. Или не хотела.

Она все еще надеялась, что все наладится, а между тем обстановка во дворе в корне изменилась. Теперь соседи, которые прежде искали с ней дружбы, обходили ее стороной. И иногда слышала она за спиной  разные слова.

Да это просто ни в какие ворота не лезло: чтобы ее, жену заслуженного генерала, могли называть «сучкой» и еще кое-кем похуже. И откуда они это узнали?

Дочь теперь часто приходила из школы заплаканная, и уже дважды девочки из класса били ее как дочь врага народа.

Хасан все не приходил, но она все равно ждала.

Однажды утром, в то самое заповедное время, когда маленький Ромка спал в дальней спальне, а дочка была в школе, в дверь позвонили. Мужа дома тоже не было, то есть его теперь не было всегда, хотя Елизавета Петровна продолжала верить, что «все образуется». Так ей было легче. 

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ

ВСЕХ НА МЫЛО 

Когда она рывком  распахнула дверь, то на пороге увидела совсем не Хасана, а его жену.

Жена Хасана Диляра была крупной женщиной, совсем не такой, как маленькая, похожая на подростка со старым лицом Елизавета Петровна.

Вообще-то, ей говорили, что похожа она на Лилю Брик, но Елизавете Петровне это сравнение совсем не нравилось. Видела она эту Лильку и сразу все про нее поняла…

Что-что поняла…  не ваше дело.

Ту даже к ручке ее подвели на каком-то торжественном приеме в честь каких-то там героев, Елизавета Петровна и не упомнит, каких. Ой, да не все ли равно…

Елизавета Петровна тогда сдержанно поздоровалась и отошла поближе к напиткам.  И потом не раз с удовольствием вспоминала, что проявила характер и дала понять этой Лильке-проститутке, кто есть кто.

А потому что ценила наша Партия своих генералов, да еще латышских стрелков. Ну и их жен, понятное дело, тоже.

Диляра, с порога, отодвинув хозяйку  локтем, двинулась на кухню, там села на табуретку и вытянула свои большие ноги в больших мужниных ботинках. А большие руки скрестила под большой грудью. У нее, вообще, все было большое.

У Елизаветы Петровны закружилась голова. Это что ж такое происходит? В ее собственном доме? В коридоре у зеркала она поправила волосы и посмотрела на свое отражение со всем возможным презрением. Презрение, понятно, предназначалось не для отражения, а для жены Хасана, которая молча сидела в ее кухне, на ее табуретке. И ждала.

Елизавету Петровну сначала повело было в спальню. Хотелось там закрыться и дождаться момента, когда хлопнет входная дверь и эта огромная тетка исчезнет. Но она коротко, как перед стопкой водки, которая всегда была у нее припрятана среди мешочков с крупами и мукой, выдохнула и приготовилась к бою.

Так еще на нее никогда не смотрели, разве что в далекой теперь юности, в бытность ее полковой прачкой,  когда тырила она красноармейский щелок и меняла его на  хлеб и сало. А водки  ей и так всегда было, кому налить.

Елизавета Петровна подняла выщипанные в ниточку брови и со всем возможным достоинством произнесла: «Чем обязана?»

Эти слова она однажды услышала от одного жильца из соседнего подъезда.  Красивой военной формы он не носил, но, как говорили, тоже был не мешок картошки – то ли инженер, то ли ученый, в общем, неважно. Елизавета  Петровна все равно в таких словах не разбиралась.

Диляра все еще молчала, пытаясь вникнуть в смысл прозвучавшего вопроса. Так и не вникнув, она выдохнула: «А вот пойду я «туда», – она показала пальцем на потолок, – и тебя тоже засадят. А детей твоих на мыло сдадут. Я точно знаю, мыло из них сварят. Хочешь?»

Слова были тихими, но такими страшными, что Елизавета Петровна, хватая ртом воздух, тоже присела на соседний табурет. Ей как-то в голову не приходило, что и ее могут вынуть из дома и куда-то отправить.

И у нее тоже будут дрожать руки, когда в ярким свете лампы, который кажется еще ярче от темноты за окном, будет она натягивать на себя теплое трико и подворачивать за круглую резинку чулки под равнодушными взглядами людей, которые еще недавно коротко отдавали команды и молча выбивали из рук почти все, за что пытался взяться ее муж во время его ареста.

И про «мыло» она тоже слышала. Эти страшные слухи ползли самостоятельно, несмотря на то, что все боялись даже слово вымолвить об этом.

Елизавета Петровна сразу все поняла: ни возражать, ни спорить, ни гнать жену Хасана из квартиры не нужно.

Когда-то одной  из них повезло выйти замуж за  бледного жилистого латыша, который почему-то резко пошел вверх по своей военной лестнице, каждый год прибавляя в должностях и званиях, а другой повезло выйти за дворника, который сумел пробиться в Москву, зацепиться там и даже нарыть себе служебную жилплощадь в подвальном этаже дома, где жила эта генеральша.

Им обеим повезло, и сейчас Диляра понимала, что ей повезло даже больше. Вечером в подвал вернется ее муж, а к этой сучке не придет никто. Хотелось ее засадить и особенно хотелось «сдать на мыло» ее щекастого Пушкина. Кому, как ни Диляре, было видеть, что и широкий нос, и круглое лицо, и длинные, темные ресницы принадлежали ее мужу.

– Бери, что хочешь.

Елизавета Петровна  считала, что в квартире брать уже нечего. Но так было с ее точки зрения.

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

ШМОН 

Диляра начала с коридора. И сразу такая удача: с верхней полки большой вешалки из карельской березы на нее равнодушно смотрели стеклянные глаза большой черно-бурой лисы.

– У нее лапы нет. Раймонд оторвал, когда в охотника играл.

– А ничего, мне и так сгодится.

Диляра накинула воротник на плечи. И сразу стала похожа на тех жен, кто жил не в подвале, а в просторных квартирах их большого дома.

– Всё?

Елизавета Петровна возмущенно дернула плечом.

– Совсем не всё.  Сейчас шмон тебе буду делать, иначе – на мыло. Пушкин твой первым номером пойдет.

Диляра с воротником на плечах уже пошла было в гостиную, но потом решила вернуться на кухню. Там она стала быстро открывать шкафы и полки, сдвигать со своих мест  кастрюли и сковородки и ощупывать многочисленные  мешочки с крупами.

Так. Серебряные чайные ложки c фамильным вензелем, полдюжины.  Их Елизавета Петровна обменяла, когда кочевала со своим полком, у одной до смерти перепуганной дуры-кухарки на кусок мыла. Замысловатый вензель на изящном черенке  состоял из двух фигурных букв АШ.

– Это что ж такое будет?

Полковая прачка Зло*бучий Лизхен подозрительно рассматривала сложное переплетение букв.

– Молодая барышня.

– А… Да тебя не о том спрашивают. Буквы зачем?

– Александра. Шурочка, звали их так. Папаша ихний в речке утоп, его туда ваши с камнем на шее cбросили – вона с того обрыва. Сказали, чтоб обнял его покрепше:  не потонет, так убьется насмерть.

А барышню испортили. Так испортили, что кровью оне умылися и померли потом. Больно нежные  были. А приданое осталося. И ложки, вот, серебряные, именные. Оне замуж собиралися, да жених на войну ушел.

– Понятно. А буквы зачем?

– Да Шереметева. Шурочка Шереметева, Александра то есть. Видите: там А и Ш вроде как  обнялися. Ее это буквы. Так положено у них. Приданое…

– А не крашены оне? Не фальшивка?

– Да там проба на задке есть, цифирки такие. Вот вам крест святой, настоящие оне, самые что ни на есть.

К ложкам этим Елизавета Петровна как-то сразу прикипела душой. И когда «своё кофе» пила, выпроводив мужа на службу, всегда помешивала сахар именно такой вот ложечкой.

И казалось ей тогда, что уже и она тоже немножко та самая Шурочка, которой не повезло родиться в красивом доме на высоком берегу большой русской реки. И что это ее отец, стоя на краю обрыва с камнем на шее, широко перекрестился и сам, не дожидаясь пинка, сделал шаг вперед.

Любила Елизавета Петровна придумывать себе прошлую жизнь. Хотелось красоты, которой никогда в ее детстве не было. Отца она не знала, а мать ее была запойной и отчество своей дочери придумала сама, поскольку с кем она своего ребенка зачала, ей было не вспомнить. «Выпимши была», – так обычно объясняла она эту неприятность.

Елизавета Петровна свою мамашу помнила хорошо и детство свое тоже. И потому всем сердцем была благодарна родной нашей Октябрьской революции, Советской власти и отцу нашему великому товарищу Ленину, а потом отцу нашему великому товарищу Сталину за свою счастливую взрослую жизнь.

И хотя много красивых вещей было в ее доме, ложки эти она особенно берегла «типа как память».

И теперь эта дворничиха смеет ощупывать их своими толстыми пальцами и рассматривать фамильный вензель.

– А не фальшивые?

– Там проба есть на оборотке, – оскорбилась Елизавета Петровна.

– Чего?

– Печатка такая.

– А буквы зачем?

– Это фамильный вензель.

– Чего?

Елизавете Петровне хотелось бы рассказать, что такое вензель, который с давних времен присутствовал на всех столовых приборах в ее доме. Но вспомнив о  том, что нынче не лучшее  время для подобных «воспоминаний», она  пожала плечами.

Диляра довольно хмыкнула. Ложки исчезли в кармане на животе ее большого брезентового фартука.

– Точно на мыло вас сдам. Давно пора, буржуи проклятые.

Татьяна Шереметева

[1] В настоящее время это здание занимает театр «Современник».

[2]В довоенных домах мусоропроводы были установлены прямо в квартирах. Мусор и пищевые отходы падали в специальный помойный отсек (или камеру) в подвале на первом этаже подъездов.

[3] Латышские стрелки использовались в Красной армии как чрезвычайно боеспособная сила: их полки и отдельные отряды действовали на всех фронтах Гражданской войны.