Ованес АЗНАУРЯН | Московский рассказ

Московский рассказ

Ранней весной 2022-го года, выйдя на Менделеевской, они долго шли пешком по Новослободской улице мимо краснокирпичной стены, потом долго по Бутырской улице, потом свернули-таки на Большую Новодмитровскую улицу.

– А чего мы не вышли на Савеловской? – спросил он.

– Да, чего-то я тупанула, – усмехнулась она. – Рано вышли.

– А ты знаешь, – спросил он, – что эмигрант Жозеф Фредерик Дютфуа, который открыл вместе со своим другом тоже эмигрантом Альфонсом Ралле первую в России Парфюмерную фабрику, купил тут у Храма Рождества Пресвятой Богородицы два с лишним гектара земли в Бутырской слободе на Большой Панской улице (а ныне Большой Новодмитровской, по которой мы сейчас идем), где уже через год появился «Хрустальный завод»? Завод этот и стал производить флаконы для продукции Парфюмерной фабрики. Тот же Дютфуа, ставший в России Жозефом Федоровичем, открыл свой магазин сбыта в Москве на углу Маросейки и Большого Златоустинского переулка с очень красивым фасадом. Межоконные проемы были украшены керамическими панно с буквой «D», которые Жозеф Федорович, кстати, заказал в Строгановском училище Технического рисования. Парфюмерная фабрика «Ралле и К^о» впоследствии стала «Красной Зарей», а Хрустальный завод по-прежнему выпускал флаконы и всякие другие стеклянные штуки. Я помню, дед всегда брызгался одеколоном «Шипр», на этикетке которого маленькими буквами было написано «Красная Заря»…

– Нет, я этого не знала, – ответила она, – хоть я и москвичка (а ты, кстати, нет). И мне стыдно. А почему улица называлась Панская?

Он ответил:

– Большая Панская улица, впоследствии просто Панская, а в наше время Большая Новодмитровская названа была так потому, что тут, во дворах Бутырской слободы были поселены пленные поляки в 17-м веке, которых простой народ называл панами…

– Спасибо! А теперь подожди меня тут. Я постараюсь быстро…

И она скрылась минут на сорок в каких-то дворах, нырнув в ближайшую арку. Он честно прождал ее все эти сорок минут, когда же она появилась, то категорически заявила о том, что ей до смерти хочется выпить кофе и съесть круассан. Они пошли в кофейню «Кафе Правда», расположенную в здании “Дизайн-завода «Флакон»”, именуемого раньше Хрустальным заводом. Сделали заказ и сели ждать на высоких стульях у окна – уже давно немолодой мужчина в тонком плаще и пока еще молодая женщина в остроносых сапожках. За окном солнце, которое таким ярким бывает только ранней весной и ранней осенью, заливало площадку перед «Флаконом», и низкие московские облака, похожие на всевозможных животных, быстро убегали на восток, в сторону Сокольников и дальше в Измайлово. Вскоре подул ветер, и солнце скрылось за облаком, похожим на большого носорога.

– Ну, что ты делал, пока ждал меня? – спросила женщина.

– Ничего, – ответил мужчина. – Ждал тебя и зашел в книжный, тут же рядом, в «Республику».

– И что там?

– Ничего. Ни твоих, ни моих книжек там нет.

– Понятно, – вздохнула женщина. – У тебя сплошные «ничего».

Молодой прыщавый бариста объявил безучастно: «Ваши два больших капучино», и мужчина в тонком плаще пошел за ними. Потом они вышли из кофейни и сели на черную лавку перед «Флаконом». Неподалеку группа ребят-тинэйджеров в рванных джинсах выделывая под непонятную музыку невозможные выкрутасы на скейтах, пыталась впечатлить тинэйджеров-девочек в таких же рванных джинсах. Несмотря на скрывшееся за облаком солнце, было по-прежнему непривычно тепло. Не мерзли ни руки, ни ноги, ни носы.

– Я не буду круассан, – сказала женщина, – съешь его сам.

– Но ты ведь хотела! – Мужчина явно был недоволен.

– Хотела и расхотела, – заупрямилась женщина. – Ешь сам, повторяю. Или можешь выбросить мой вон в ту урну.

Посмотрев внимательно на женщину, мужчина встал, прошел медленно метров пять, демонстративно выбросил второй круассан в урну и вернулся на лавку рядом с молодой женщиной.

– Супер! – улыбнулась та. – Прямо детский сад! Мог бы завернуть в салфетку и съесть потом, или предложить мне, когда я действительно проголодаюсь. Но, надеюсь, ты не пойдешь сейчас доставать круассан из урны. Это лишнее.

Мужчина рассмеялся и выпил залпом быстро остывающий кофе.

– Куда мы теперь пойдем? – спросил он.

– Пока неизвестно, – ответила женщина, доставая из кармана телефон. – Но я сейчас должна отправить редактору статью. Ты посидишь тихо десять минут? Можешь покурить, не знаю, поиграть в свои дебильные шарики в сотовом…

– Между прочим, когда я играю в свои дебильные шарики, я думаю. А это в нашем деле, как ты знаешь, шестьдесят процентов работы. И потом…

– Тсс, – прервала его женщина. – Ты обещал сидеть тихо.

Мужчина сделал вид, что обиделся, а женщина стала что-то набирать в телефоне, быстро-быстро клацкая алыми ногтями по экрану. Он курил и смотрел на быстро убегающий зоопарк облаков.

— Ну, все, – сказала она минут через десять, – можем уходить.

Они встали и пошли. Свернули сначала на Новодмитровскую улицу, потом на Бутырскую, а там и нырнули в метро. Стоя на эскалаторе, он попытался обнять женщину, но она отстранилась, прошептав:

– Что за пошлость! Перестань!

И теперь мужчина на самом деле обиделся. В вагоне же она сама его поцеловала, и он подумал, что любит ее. Опять.

Они поехали на Китай-город и на Маросейке зашли в грузинский ресторан. Заказали оджахури со свининой, сыр сулугуни, зелень всякую. Мужчина заказал себе грузинскую чачу («Настоящая!» – как сказал официант с бейджиком Георгий), женщина – пиво. Он все ныл, что безумно ее хочет, а она думала о том, что не надо было все-таки его целовать. И вдруг из дальнего конца зала, где сидела большая компания молодых людей, послышались крики, смех, визги, аплодисменты. Молодая женщина сидела к ним спиной, и мужчина сказал ей, что там парень сделал предложение девушке. Прямо в ресторане. Девушка, у которой был день рождения (тот же официант Георгий торт со свечками поставил именно перед ней), нашла на дне бокала с шампанским обручальное кольцо. Из-за этого и был шум.

– Повезло тебе, – сказал немолодой мужчина молодой женщине, наливая себе в рюмку чачу из графина.

– В каком смысле?

– Ну, если при тебе парень делает предложение девушке, значит, тебе тоже скоро выходить замуж.

– Дебилизм, – хмыкнула женщина. – Ты только что это придумал?

– Да.

– Молодец!

– Но это правда! – почему-то воодушевился мужчина.

– Ой, перестань уже! – Кажется, женщина начала сердиться. – Кто меня замуж-то возьмет? Я старая уже.

– Какая ты старая?! – удивился мужчина. – Молоденькая совсем!

– Запомни, дорогой, женщина за тридцать уже считается старой…

Наевшись и напившись, они вышли из грузинского ресторана, пошли по Маросейке, потом, выйдя на Покровку, пошли по Армянскому переулку, а с него свернули на Кривоколенный переулок, затем Мясницкую и спустились по ней до Лубянки.

– Так вот, слушай! Когда Парфюмерная фабрика при советской власти стала «Красной Зарей», Хрустальный завод теперь стал работать на нее. Парфюмерное дело вскоре перешло в железные ручки Полины Жемчужиной, которая стала руководить Косметическим трестом Советского Союза. Говорят, Сталин начал недолюбливать Полину, супругу своего наркома иностранных дел после самоубийства своей собственной супруги (Поля и Надя дружили), но терпел ее. И вот после войны тиран – а тираны, как известно, ничто не забывают и не прощают, – все-таки арестовал ее и сослал в Кустанайскую область из-за того, что Полина на вечере по случаю годовщины Революции долго болтала на идиш с премьер-министром Израиля Голдой Мейер и подарила ей, кстати, духи фабрики «Красная Заря». Несмотря ни на что до конца жизни Полина Семеновна оставалась ярой сталинисткой, и однажды в середине 1960-х сказала Светлане Иосифовне Аллилуевой: «Ваш отец был гений!» И тогда всем присутствующим стало неловко…

Молодая женщина вдруг остановилась и прервала его:

– Помолчи! Блин! Зачем ты это все мне рассказываешь? Зачем ты не говоришь о другом? Зачем мне это все знать теперь?

Немолодой уже мужчина опешил от этого взрыва:

– Что с тобой? Что случилось?

Женщина же перешла на крик и активно зажестикулировала:

– Не понимаешь, да? Tы же улетаешь через пару часов черт знает куда!.. Хорошо, на родину предков, но мы же можем никогда больше не встретиться. Никогда. Ты думаешь там рай? Ты думаешь, тебя там ждут?

– Но ведь и тут не держат, не так ли? – мрачно возразил мужчина. – Ты ведь тоже уедешь, так? Ты говорила. В Вену? Вот выйдешь замуж и уедешь в Вену.

– Дурак ты…

Прежде чем зайти в метро, он закурил. Женщина попросила сигарету и себе.

– Ты только и делаешь, что называешь меня дураком. Но разве я дурак? Скажи, я дурак?

Молодая женщина вдруг рассмеялась:

– Конечно, дурак, милый. Очень хороший дурак. Талантливый жутко!

– Супер, как ты говоришь, – рассмеялся тоже мужчина. – Сделала комплимент и отшлепала. Молодец!

– Мерси, дорогой…

Солнце уже ушло и облака, размазавшись черной смолой по небу, уже не были похожи на животных. И почему-то неожиданно стала ощущаться тишина, хоть и в ритме улиц и площади ничего не изменилось.

– Ты сразу в аэропорт? – спросила женщина.

– Да.

– Где твои вещи?

– Особо вещей-то нет. Маленький чемоданчик, ручная кладь, оставил на Белорусском, в камере хранения.

– Что будет с квартирой?

– Буду сдавать. В первое время, во всяком случае. А там посмотрим. Послушай…

– Да, милый?

– А куда ты ходила, когда я ждал тебя у «Флакона»?

Женщина рассмеялась. Он любил, когда она смеялась.

– Спросил-таки! А я думала, лопнешь, но не спросишь, пока я не скажу.

– И? Что-то случилось? Все нормально?

– Да успокойся, тревожный ты человек! Ничего не случилось. Ходила разводиться, вот и все.

– Что?! Ты замужем?

– Уже, как ты понял, нет. Да и не была, по сути, никогда.

– Я понял.

– Вот и молодец. А теперь будем прощаться. Тебе уже пора.

– Пока. Буду писать. Если, конечно, твой новый будущий муж не будет против.

– Поцелуй меня, дурак! Еще! Вот так, молодец! А теперь иди уже… И только посмей не писать мне тут!

Когда он вошел в метро и исчез в толпе за турникетами, молодая женщина в остроносых сапожках заплакала. И тогда она поняла, что пошел еще и дождь.

Со снегом.

Ованес Азнаурян