Отто ШМИДТ | Где же ты?

Американо-израильский «Новый Континент» (Чикаго -Хайфа) продолжает публиковать произведения из сборника «Ракурс» – итога Всеизраильского открытого конкурса короткой прозы. Основатель – известный писатель, публицист, драматург и переводчик Юрий Моор-Мурадов. На конкурс прислано более двухсот рассказов. Лучшие из них попали в шорт-лист и вошли в сборник, выпущенный в Тель-Авиве. Наши поздравления!

ГДЕ ЖЕ ТЫ?

Известие о начале войны не застало рава Нахмана врасплох. Регулярно читая газеты и слушая радио, он прекрасно понимал то, что было сказано между строк. Мрачные думы и тяжёлые, нехорошие предчувствия уже давно не давали ему покоя.

Просыпался рав Нахман обычно рано. Накинув халат, выходил на веранду и, распахнув окна, чутко нюхал тишину, раздувая волосатые ноздри крупного носа. И в то утро, когда, не дождавшись первых лучей солнца, небо загрохотало, он ещё долго лежал в постели, ужасаясь, что предчувствия не обманули его.

Городок Покровск недавно вошёл в состав СССР после нового раздела Польши между гитлеровской Германией и Советским Союзом. В городке было много беженцев, и жители всё знали об отношении фашистских властей к евреям, но советская пропаганда об этом молчала. Евреи составляли около четверти населения города и, хотя тревожные ветры витали в воздухе, лишь немногие заблаговременно снялись с места и двинулись на восток, в глубь страны. Большинство прислушивалось к раву Нахману.

А рав, рослый, могучий, олицетворявший уверенность и силу, выставив вперёд тугой живот, спокойно прохаживался под тенью тополей, тяжёлой, грузной походкой, широко расставляя ноги, выворачивая в стороны носки начищенных, хромовых ботинок. И его спокойствие и уверенность передавались людям, но никто не догадывался, что сам рав давно потерял покой и терялся в догадках, не зная, что делать и что говорить людям.

С началом войны сразу исчезло электричество, проведенное Советами с узловой железнодорожной станции, но радио — большие чёрные тарелки-репродукторы, также установленные лишь при советской власти, продолжало работать, хотя и хрипло, с перерывами. Радио утверждало, что враг скоро будет разбит. Гремели песни и марши. Вскоре закрылась столовая общепита, продуктовые и промтоварные лавки. Однако, мельница и городская пекарня продолжали работать. У хлебного магазина в центре города с ночи выстраивались длинные очереди.

Немцы появились неожиданно. Ещё вчера в городке находился штаб одной из дивизий Юго-Западного фронта Красной Армии, но к вечеру штабисты вдруг заметались. Из окон большого, кирпичного дома, где располагался штаб, вырвался густой, серый дым, и полетели клочья рваных бумаг; раздались тревожные крики и резкие команды. Военные в спешке выносили какие-то ящики, грузили на подводы и гнали лошадей к переправе – единственной, кратчайшей дороге на восток. Туда же, к переправе через речку Сайку, устремились и кучки красноармейцев; в запылённой одежде, некоторые были без знаков различия и без оружия. А канонада, ещё недавно гудевшая на западе, загремела на востоке. Налетавшие с полей порывы ветра доносили удушливые запахи пороховых газов, палёной резины и зловещий трупный смрад. Ночью в Покровске уже были немцы, и над тем самым домом, где был штаб советских войск, появился новый флаг: тоже красный, но в центре его, в белом кругу распластался чёрный паук свастики…

Весь день немцы на мотоциклах, оглушительно хлопая и ревя моторами, сопровождаемые диким лаем собак, носились по городу, разыскивая и занимая лучшие здания и избы. На другой день, к обеду, на площади, у стены городской управы, расстреляли несколько человек в крестьянской одежде — якобы, грабителей и воров.
Рав Нахман, стоя на кафедре в синагоге, прочёл молитву, положил на раскрытый молитвенник широкую, мясистую ладонь и посмотрел в зал. Глаза людей впивались в него, ждали объяснений, ждали важных и нужных слов. Рав Нахман не отвёл глаз, он смотрел на эти лица, такие разные, но такие одинаковые, потому что у всех было одно и то же выражение, один и тот же застывший вопрос, на который у него не было ответа.

Жена его, едва началась война, при первых выстрелах говорила ему, что нужно всё бросить и уехать на восток, в глубь необъятной России, их новой родины, так, как это сделал его младший брат Арон. Но Арон был сапожник, он всегда и везде найдёт себе дело. А на что надеяться ему в этой огромной, вечно голодной и холодной России? Ведь он раввин, и ничего другого делать не умеет. И разве мог он бросить этих людей: эти лица, эти глаза, с такой надеждой глядевшие на него.

— Надейтесь на Всевышнего! – рав Нахман поднял, как всегда, величественно руки. — Он нас не оставит!

Так говорили его предки, его дед и отец, так сказал рав Нахман, хотя и понимал, что и он, и все эти люди, скорей всего, обречены.

Сам рав к богу никогда не обращался. Он давно понял, что Всевышний не вмешивается в судьбы людей и, вообще, весь мир тому глубоко безразличен. Всё произойдёт так, как должно произойти в силу объективных причин, или просто по воле слепого случая. И никакие молитвы не помогут.

Через неделю колонна из нескольких сотен евреев Покровска, в их числе рав Нахман и его семья, была построена и под конвоем двинулась пешком к узловой железнодорожной станции для отправки в гетто.

Следующий день был суббота, и оставшиеся евреи городка собрались по привычке в синагоге. Они открыли молитвенники, грустно переговаривались, а перед глазами каждого стояла скорбная колонна, посреди которой выделялась большая, грузная фигура рава Нахмана.

В это время в дверях синагоги показался служка – шамес Мойше. Сутулый худой, слегка пришибленный, как его называли, Мойше, тихий и незаметный, услужливо исполнял все указания рава Нахмана. В его обязанности входило мыть полы, подметать двор, колоть и привозить дрова, топить печи и вся прочая нехитрая, но необходимая работа по содержанию синагоги.

Мойше, появившись в дверях, громко хмыкнул и пошёл к амвону. Люди оторвались от молитвенников и посмотрели на него, удивлённо раскрыв глаза. Шамес Мойше преобразился. Всегда сутулый и костлявый, он распрямился. Встал на цыпочки, чтобы казаться выше ростом, выпятил впалый живот и пошёл, грузно переваливаясь, подражая раву Нахману, широко расставив руки, выворачивая наружу носки потёртых, грязных ботинок. Он поднялся на бим, кафедру, и начал громко читать молитвенник голосом, удивительно похожим на рава Нахмана. Люди недоумённо, а кое-кто и с улыбкой, переглядывались. Они знали, что полоумный Мойше не умеет читать.

И действительно, молитвенник лежал вверх ногами. Но Мойше знал молитву наизусть. Впрочем, читал недолго. Он оторвался от молитвенника, сдвинул брови и грозно посмотрел в зал, глядя каждому в глаза. Затем шамес вдруг размахнулся, сильно ударил кулаком по столу и громовым голосом произнёс, подняв глаза кверху:

— Рибано шель олам! Хозяин вселенной, я хочу, чтобы ты знал! Мы ещё здесь!

После этого он сошёл с амвона и, выпятив впалый живот, важно направился к выходу. Кто-то хихикнул, кто-то хлопнул в ладони, но большинство озадаченно молчали.

Вести о преобразившемся шамесе и о представлении, которое он устроил в синагоге, разнеслись по городку. Но евреям Покровска было не до смеха.

Вскоре новую колонну фашисты согнали на площадь и отправили в гетто. А в субботу, перед поредевшими молящимися, вновь появился шамес Мойше. Подражая раву Нахману, он поднялся на кафедру, открыл молитвенник, но читать не стал. Грозно осмотрев зал, он ударил кулаком по столу:

— Хозяин Вселенной, я хочу, чтобы ты знал! Мы ещё здесь!

На этот раз не было ни смешков, ни аплодисментов. Не говоря ни слова, Мойше не спеша направился к выходу и, не оглянувшись, хлопнул дверью. В синагоге осталась гнетущая, тяжёлая тишина.

Транспортировка в гетто продолжалась. Снова печальная колонна из нескольких сотен человек, под охраной немцев и местных полицаев, преодолела 20-ти километровый путь к узловой станции и погрузилась в вагоны для перевозки скота. Никто не знал, куда они едут, и никто из них не возвратился…

Фронт ушёл далеко на восток. Евреев в Покровске становилось всё меньше. Некоторые пытались скрыться, прятались у знакомых, по сёлам, скитались по лесам. Но спастись удавалось немногим. Немцы развесили объявления, угрожавшие расстрелом за укрывательство евреев, да и предателей среди местного населения оказалось достаточно.

Однако служку Мойше почему-то не трогали. Он расчесал надвое свою жидкую бороду, затолкал под лапсердак какое-то тряпьё, чтобы иметь что-то наподобие живота. И ходил по улицам медленно, раскачиваясь, как рав Нахман, широко расставив, якобы, могучие руки и выставляя острые носки ботинок наружу…

И вот наступил день, когда из евреев в Покровске остался он один. Мойше пришёл в пустую синагогу, поднялся на бим и открыл молитвенник, но тут же закрыл, грозно оглядел пустой зал, ударил по столу кулаком, и его крючконосое лицо по ястребиному гордо сверкнуло глазами:

— Хозяин Вселенной, я хочу, чтобы ты знал! Я ещё здесь! — Затем постоял в раздумье и, как рав Нахман, поднял руки кверху. – Но ты-то где?! Где же ты?! – Он схватил молитвенник и вдруг швырнул его в дальний угол.

Вечером того же дня синагога сгорела, а шамес Мойше бесследно исчез. Его никто больше не видел…

Отто Шмидт