Нили ЛЯХОВСКИ | Память, которую затоптали

ПАМЯТЬ, КОТОРУЮ ЗАТОПТАЛИ

ДОМ С ЛАЕМ

В 70-е отец купил небольшой дачный домик в белорусской деревне Антоновка, неподалёку от Орши, в Витебской области. Дом стоял особняком, утопая в зарослях кустарников и еловом молчании, у самого края густого соснового леса. Рядом — несколько хат местных селян. Всё остальное — заброшенный пустырь… и тишина.

Население было специфическое: старики, одинокие женщины. По выходным приезжали дачники и молодёжь— по грибы и ягоды.

Утром деревня оживала под тягучее улюлюканье — так женщины гнали коров на пастбище. Вечером стадо возвращалось. Мужики почти не работали — пили. Безбожно. Самогон гнали из бульбы и сливы.

Отец ушёл с головой в подсобное хозяйство. Куры, индейки, пара свиней. На грядках — зелень, чеснок, кинза. Семена мы привозили из Тбилиси. Пряные запахи тянули местных. Они легко соглашались на рюмку-другую чачи и с удовольствием закусывали кавказскими блюдами, о которых прежде не слышали.

Молочные продукты — молоко, сметану, масло — мы брали у соседа. Мужичок оказался словоохотливым, весёлым и быстро сошёлся с отцом. Часто захаживал «на огонёк».

Напротив нашего участка стояло заросшее сорняками, почти развалившееся здание, окружённое забором с ржавой колючей проволокой. Изнутри доносился злобный, истеричный лай. Жила там одинокая старая женщина, которую в селе сторонились.

— Дом проклятый, — говорили местные. — Заговорённый.

В доме у неё жили огромные, немецкие овчарки. Хозяйка почти не выходила. К ней никто не заходил. Селяне обходили дом стороной.

Как-то утром нам удалось её увидеть — в маленькой сельской лавке, где покупали хлеб и спички. Высокая, сухощавая, с жёсткими чертами и злым, тревожным взглядом. Глаза — узкие, бегающие, как щёлки. Она никому не смотрела в лицо, всё время озиралась. Будто кого-то боялась. Или помнила.

Старики шептались, что в молодости она была красивой. И что в начале войны, когда немцы вошли в Белоруссию, она служила у них. Спала с офицером СС. Сдавала евреев. Поговаривали, что её сыновья участвовали в расстрелах, а потом ушли с отступающими немцами.

— Все эти дома, что тут стоят, — «жидовские», — сказал нам однажды наш молочник, когда разговор зашёл о прошлом. — Белорусы до войны тут не жили. После — заселились полицаи да те, кто выжил при немцах.

Расстрелы евреев были в том самом лесу. Трупы гнили неделями. Запах стоял такой, что до сих пор, говорят, земля помнит. Потом всё затихло. Люди вернулись. Кто-то молчал. Кто-то пил. Кто-то остался жить в чужом доме.

Однажды — отец вернулся от того самого соседа с молочной продукцией, бледный как полотно.

— Знаешь, что у него в подвале?

Подвал был выложен камнем. Прочно. Надёжно.

И на плитах — надписи.

На идише и шестиконечные звезды Давида.

Ицхок бен Хаим… Ривки бас Лейб…

Надгробия.

Стертые, но читаемые.

— А што? — пожал плечами сосед. — Камни як камни. Где иныя возьмёшь?

Это был не подвал.

Это была перевернутая могила.

Там теперь хранили картошку и самогон.

Надгробия стали фундаментом чужой жизни.

Чужие ноги — на чужих именах.

Так исчезали целые еврейские деревни, местечки, хутора.

Исчезал генофонд, бесценный, невосполнимый.

Сколько в этих хатах было Шагалов, Эйнштейнов, Менделеевых без дипломов, поэтов без тетрадей, мыслителей…

Не счесть.

В Белоруссии на каждом шагу были — братские могилы. В Орше, в лесу, за деревней.

Сегодня над ними — новые могилы с крестами.

Еврейские кладбища исчезают. Плиты — в подвалах.

Прах — под чужими огородами.

А дома остались. Лают собаки, коров ведут на пастбища…мужики пьют. Жизнь продолжается.

Это — ещё одна страница страшной еврейской трагедии.

Тихая Антоновка. Дом с лаем.

И подвал — выложенный памятью, которую затоптали.

***

ШОА

Смеркалось… Лил пустынный дождь.
Гремела зимняя погода…
Удары молний, в теле – дрожь.
Открыты краны небосвода.

Погода слёзная – печаль…
Свеча, зажжённая в субботу.
Томилась боль – тоски спираль
И грусть сермяжная до рвоты.

Вопросы… Вовсе нелегко
Понять, почувствовать, девчонке
За что жгли деда моего,
Соню и Петеньку – ребёнка.

Скажи мне, мама, объясни
В чём провинились мы пред миром,
Сколько осталось из родни
В той мясорубке тел ретивой?

Мне снятся ужасы в ночи
Нацисты, цепи, полицаи.
Ответь, родная, не молчи,
Послевоенные не знают.

За проволокой лагерей
Пытали в пыточных застенках
Только за то, что был – еврей?
Ответь мне мама, дай оценку.

Слеза скатилась по щеке
Поникли глаз прелестных искры.
Сжав нервы с волей в кулаке,
Лишь прошептала ненавистно,

– Не объясним кровавый век
Растерзанные миллионы.
Им правил робот — человек.
Дорогу в Ад стелил бессонно.

Терзал, душил мир Сатана
Пособники толкали в пропасть.
На ком лежит войны вина?
На всех инертных, как амёба.

Канул в безвременную быль
Пепел сгоревших миллионов.
Старался Дьявол со всех сил
Душил, стрелял, сжигал Циклоном.

Как объяснить трезвым умом
Откуда злобы столько в людях,
Из трупов строивших Содом
Под звуки Вагнера прелюдий.

ПАРИКМАХЕРША

Когда нет надёжного, «своего» парикмахера — ты в постоянных поисках.

Так я и залетела (не в том смысле) к одной даме, заехавшей в страну по справочке о деде-раввине.

Слишком уж много раввинов стало на украинцев приходиться, не находите?

По этой справочке была завезена в страну обетованную немаленькая семейка.

Родители моей мастерицы, муженёк и дочурка…

Жили-поживали они тут с мужем — украинцем, без всяких раввинов.

Дитё родили, старшенькую пристроили к еврею — по папке (без всяких справок).

А сама парикмаХерша-«справочница», с копной волос цвета «болотная тоска» — классический случай «сапожник без сапог», запустила себя, да и на муженька своего, как он выразился, давно уже наложила.

Мужик оказался не промах: в святом Иерусалиме нашёл себе репатриантку не по бумажке, а по факту. И, грубо говоря, сгинул.

И тут у моей парикмаХерши начались неприятности…

Сначала подвела её собственная мать.

В автобусе, развозившем школьников, бабка громко потребовала:

— А ну, жидёнок, твою мать, уступи место моей внучечке…!

Жидёнок оказался разговорчивым малым. Доложил всё как на духу, без прикрас — директорше школы «Мофет».

А дама оказалась решительной.

Взяли за жабры семейку проверяющие от партии ШАС — и начали рыть: был ли хоть кто-то в семье с иудаизмом, кроме кота. Заодно и справочку решили проверить на подлинность.

И в процессе выяснилось интересное:

У некоторых — справка о рождении.

А у неё — справка о раввине.

Одна. Универсальная.

С ней она успела:

— родить в святом городе девочку,

— отгиюрить старшую дочь (со справкой ведь быстрее!),

— получить корзину абсорбции (дважды — за себя и за мамань),

— и даже попасть в программу для одарённых новых репатриантов, где рассказывала, что дедушка-раввин лично знал Баль-Шем-Това…

Хотя родился лет на двести позже.

Ровно через недельку мать-матерщинницу и отца непонятного происхождения лишили гражданства и выслали в степи родины, где нет ни хумуса, ни моря.

А там и до самой «мастерицы» дошли.

Когда на горизонте замаячил подозрительный чиновник из МВД, она притихла, записала малютку в садик под именем Хава-Лея-Мария. На всякий случай.

— Что вы мне говорите про генеалогию?

У нас в семье все были скромные. Никто не кричал о родственниках раввинах.

А ведь и нас проверяли. Я тащила свою больную маму в Рабанут, чтобы показать её блестящее знание идиша перед замужеством…

Что тут началось!

Партия «НАШ ДЕНЬ ИСЧЕРПАН» взвыла, затрясла чёрными тряпками, закупленными на деньги покойного педофила Эпштейна и отправила свою членшу — гневно комментировать ситуацию:

— Как подлые марокканцы из ШАС могут отрывать мать от дочери, прослужившей в подаче нашим боевым генералам кофе?!

(Это из её же рассказов, между прочим.)

Вот и не стоило трепать языком во время наклеивания ресниц.

Недаром говорят: молчание — золото. А справка — серебро. Но не всегда подлинное.

ПарикмаХершу, таки, оставили в стране. Сердобольные шасники пожалели.

Эх, помелочились…

А ведь бывают и такие, что даже в архивах раввинами значатся.

Но цена там — совсем другая.

Недоплатили.

Таких яуреев в стране, точно, ещё пара тысяч найдётся.

Нили Ляховски, г. Иерусалим.