Елена ГОРОВАЯ | «Может, вот поэтому?»

«МОЖЕТ, ВОТ ПОЭТОМУ?»

Последний оставшийся в живых свидетель расстрела в Бабьем Яре 30 сентября 1941 года

«65 лет, – сказал он. И добавил, помолчав, – 65 лет, как один день». На его глаза навернулись слёзы.

Я не стала ни охать, ни выражать сочувствие. Я сказала лишь: «Может, вот поэтому?» И он меня понял.

Мы говорили о его жизни, старательно обходя причину нашей встречи. Мне выпало счастье познакомиться с Михаилом, но далеко не сразу я узнала, что о нём написано в Википедии. Вы читали когда-нибудь в Википедии о своих знакомых? Как ощущения? О Михаиле написано коротко, достаточно сухо-информативно, даже день рождения не указан. Основная тема – что он выжил 30 сентября 1941 года во время расстрела евреев в Киеве. На сегодняшний день он — единственный в мире свидетель происходившего в Бабьем Яре.

Эта подробность его биографии перекрывает всё. У него много раз брали интервью, о нём сняли фильм. Он говорит, что терпеть не может этого дурацкого вопроса, который задавали ему все интервьюеры: «Как вы спаслись? Почему вас не расстреляли?»

Что он мог ответить? Ему было пять с половиной лет. Он до сих пор помнит этот день в малейших подробностях. Но он был ребёнком, он не мог анализировать происходящего, да и к чему. Его задачей было выжить уже после того, как мама и маленькие братик с сестричкой остались там. Трое из его семьи и тысячи других евреев. Просто потому, что евреи.

Я не смела в тысяча первый раз заставлять его переживать ужас того дня. Я хотела познакомиться с ним, поговорить о жизни ПОСЛЕ.

В разговоре мы предположили, что если человек в ситуации, когда он не мог, не должен был выжить, всё же остался в живых, значит, он еще зачем-то кому-то нужен на этой земле. Я расспрашивала о его жизни, семье, детях/внуках и в какой-то момент он произнёс вот это: «65 лет». Он не может говорить о жене, тяжело. Сказал только имя и что была она очень красивой. Много ли вы знаете пар, проживших вместе 65 лет? Я сказала: «Может, вот поэтому?» И он меня понял.

Мне почему-то кажется, что вот это человеческое гораздо важнее официоза. Михаил — инженер-химик, заслуженный рационализатор УССР, изобретатель, он оставил свой след в профессии. Он рассказывает об этом уже привычно, его спрашивали сто миллионов раз.

Когда он говорит о людях, выражение его лица меняется, и мне это кажется самым главным в нём. Он не только красивый и умный, он добрый.

Он очень тепло, с улыбкой говорит о детях и внуках. О жене отказывается – больно. Я не настаиваю. Я хотела, чтобы он говорил. Сам, о чем захочет. Он говорил, я наблюдала за ним, за выражением лица, любыми проявлениями эмоций. Лишь изредка я задавала вопросы, и он отвечал, рассказывал. Одна фраза звучала чаще других. О ком бы не зашла речь,  Михаил обязательно резюмировал: «Он очень хороший человек!» Такое ощущение, что плохие ему не встречались.

Когда я сказала ему об этом, он рассмеялся. Знаете, как смеются добрые люди? Открыто, искренне, они смеются от души, глазами. Ох, эти Мишины глаза! Внимательные, умные и очень живые. Он говорит, что раньше к этим глазам были еще длинные черные ресницы и черные волосы.

Представляете? Черные ресницы и голубые глаза – красота же. И я снова сказала: «Может, вот поэтому?» Ведь надо же было кому-то передать эту красоту и умение видеть в жизни только хорошее.

Несколько раз он повторил, что его спасали люди. Он помнит, как его наставляли на путь истинный незнакомые взрослые, как делились хлебом, как побуждали учиться. Шестилетний мальчишка, в военные годы оставшийся без родителей, он легко мог стать озлобленным волчонком. Как он умудрился сохранить в себе доброе? Видимо, это от мамы передалось и осталось с ним на всю жизнь.

Он очень тепло вспоминает маму, Берту Рохлину. Oбрывочные детские воспоминания, скорее даже не ЧТО он говорит, а КАК он говорит, греют собеседника.

У них была хорошая, дружная семья. Мама вышла замуж второй раз, от первого брака у неё уже был сын Гриша. Потом родились Миша, сестричка Клара, которой на начало войны было три с половиной годика, и совсем маленький братик, Володя, родившийся в апреле 1941 года.

Папа, Пётр Сидько, работал на заводе, подлежавшем эвакуации. В августе 1941 года найти место в поезде, идущем на восток, было невозможно. Но Пётр добился разрешения для своей семьи. Он заботливо устроил в поезде жену и детей, сам отправился проверять, как идет погрузка, он должен был ехать в другом вагоне. В суматохе тех дней речи не было о расписании движения поездов, все решения принимались по ходу. Погрузились – поехали. Их поезд достаточно долго стоял у вокзала, настолько долго, что Гриша вдруг вспомнил – он не открыл клетку у голубей! Птицы погибнут! Он стал уговаривать маму отпустить его домой. Ведь здесь недалеко, всего несколько кварталов. Он быстро – туда и назад. Мама не отпускала, но какая сила способна удержать парня-голубятника? Он выскочил из поезда и побежал домой. Надо ли говорить, что именно во время его отсутствия поезд получил «зелёный» и начал движение. Представьте ужас мамы. Оставить ребенка одного? Она схватила малышей и выскочила из поезда. Ничего не подозревающий папа уехал без них. До самого возвращения в Киев он не знал, что случилось с семьей.

А мама с тремя детишками пошла домой. Самое ценное – швейную машинку, она тоже исхитрилась вытащить из вагона. Мама была модисткой, а машинка – кормилицей. Двери в квартиру были распахнуты настежь и всё, что не украдено, было разбито- разбросано. Ну сколько времени они отсутствовали? Несколько часов. Этого хватило соседям.

Мама начала обустраивать жизнь с четырьмя детьми в новых условиях. Выживать, иначе говоря. Так продолжалось до конца сентября.

28 сентября 1941 года по всему Киеву были расклеены тысячи объявлений на русском, украинском и немецком языках: «Все жиды города Киева и окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол улиц Мельниковской и Дегтярной (возле кладбища). Взять с собой документы, ценные вещи, а также тёплую одежду и бельё. Кто не выполнит этого распоряжения, будет расстрелян». Коротко и убедительно.

Семья Михаила интернациональна, мама – еврейка, а папа – украинец. Вместе с ними пошел к месту сбора мамин папа – Юдко Рохлин. Михаил плохо помнит деда, но запомнил рассказы о Палестине. И еще помнит, что его дед был равом, учил внука еврейским премудростям. Потому и вывез Михаил семью в Палестину, в образованное здесь к тому времени единственное государство евреев, при первой возможности.

Кто-то из знакомых убедил маму никуда не ходить, ведь дети по отцу – украинцы, и они с полдороги вернулись домой. Юдко Рохлин продолжил свой путь в Бабий Яр. Тогда это была окраина города. Немцы хорошо подготовились к проведению акции – звучала, грохотала музыка, двигались туда-сюда вагоны, имитируя погрузку и отправку евреев. Выстрелов в городе не было слышно, а вот этот вокзальный деловой шум – вполне.

На следующий день, 30 сентября, немцы сами пришли к ним домой. Их привела дворничиха, Лушка, обнаружившая непорядок на своей территории и сообщившая немцам о невыполнивших распоряжение жидах. Я говорю Михаилу, что ведь и такие люди тоже были, встречались на его пути. Он только отмахнулся: «Ну и что? Хороших было больше».

В тот день всю семью, маму и четверых детишек, отправили в Бабий Яр. Евреи собирались со всего Киева и шли на северо-западную окраину города. Шли, останавливались и снова шли. Огромная толпа собиралась из небольших людских «ручейков», стекавшихся с разных улиц. Толпа заполонила широкий проспект, потом её стали организованно «сужать», направляя в более узкие улицы окраин. Неподалёку от Бабьего Яра остановились у шлагбаума. За него пускали понемногу, небольшими группами, чтобы зловещая мясорубка не захлебнулась кровью, не застопорилась работа.  Попутно разделили взрослых (в основном – стариков и женщин) и подростков. Так Миша и Гриша оказались отделены от мамы и младших ребят. Они были недалеко друг от друга, но это расстояние оказалось непреодолимым. Малышка Клара увидела Гришу, которого обожала, и запросилась  к нему на ручки. Гриша метнулся было к ней, но в это время полицай ударил малышку по голове и она упала на землю. Она была еще жива, и он добил её сапогом, наступив на горло. Увидевшая это мама без чувств рухнула не землю, выронив малыша. Маму пристрелили, а на малыша не стали тратить пулю, полицай добил его тем же сапогом.

Всё это заняло несколько минут, и происходило на глазах Миши и Гриши. Развидеть такое невозможно. В тот день Гриша поседел. Вы видели когда-нибудь седого двенадцатилетнего мальчишку? Волосы отрастали, конечно, но снова и снова, всю жизнь — седые. Миша уже не может вспомнить, как выглядел брат, когда был черноволосым.

Мишу с Гришей, и еще нескольких ребят, вдруг выдернул из толпы немецкий офицер. Полицейский крикнул: «Розбигайтэсь», и ребята бросились кто куда. Они слышали выстрелы сзади, кто-то упал, многие смогли убежать. Мишу изо всех сил тащил за руку Гриша. Так они спаслись в первый раз.

Побродив по городу, мальчишки вернулись домой. И второй раз за последний месяц увидели свою квартиру разграбленной. Дети, они восприняли это как свершившийся факт. Идти им было некуда, из города выбраться без документов невозможно, надо было привыкать жить вдвоём. О случившемся в Бабьем Яре старались не вспоминать. Всю жизнь старший брат чувствовал свою вину, ведь это из-за него мама с малышами сошла с поезда и осталась в Киеве. Как он жил с этой ношей?

Через несколько дней неугомонная Лушка снова сдала мальчишек Гестапо. И снова они спаслись. Это невероятная удача, что переводчиком в тот день был их сосед. Он сказал немцам, что мальчишки — украинцы, он знает их семью и отца. Мальчишек отпустили, более того – они получили аусвайс! На вырванном из блокнота листке их спаситель-сосед написал «Сидько Гриша, с ним брат». И поставил печать! Этот аусвайс спас их, когда в третий раз (!) их хотела сдать немцам всё та же Лушка. Мальчишки побоялись возвращаться домой, устроились жить в подвале. Но и туда привела немцев Лушка, одержимая мыслью восстановить справедливость и освободить вверенный ей участок от жиденят. Гриша предъявил аусвайс, немцы ушли и Лушка, кажется, угомонилась. Надолго ли? Миша вспоминает, что они в то время совершенно не боялись немцев. Главную опасность для них представляли украинские полицаи и вот такие Лушки. На всю жизнь он запомнил, кто убил его маму и малышей, он видел это собственными глазами. Это были не немцы.

Трижды спасшиеся ребята жили в подвале. Уже наступила зима, они научились добывать пищу и уголь. Однажды им повезло и они украли на вокзале настоящую буржуйку! Украденный уголь шел не только на отопление, но и обменивался на продукты. «На огонёк», вернее, на дым из окна подвала, к ним забрела соседка Софья Кондратьевна с шестнадцатилетней дочкой Галей. В их квртире было холодно, у мальчишек в подвале теплее. К тому же, вместе они вполне убедительно выглядели семьёй. У Софьи Кондратьевны и Гали были документы, подтверждающие, что они украинки, а мальчишек Софья Кондратьевна выдавала за своих сыновей.

Спустя годы, репатриировавшись в Израиль, Михаил подал документы в Яд ва-Шем. По его заявлению Софье Кондратьевне Криворот-Баклановой и её дочери Галине Елизаровне, в 2004-м году было присвоено звание «Праведник народов мира» (посмертно).

В ту зиму мальчишек, всё-таки, поймали на воровстве угля. Их отправили в детский барак неподалёку от Бабьего Яра. Работники из них были так себе, а вот для медицинских экспериментов ребята сгодились. Им отмораживали ноги, оставляли босыми на морозе, а потом проверяли на них эффективность различных средств от обморожения. Были еще какие-то уколы, другие опыты. Они не знали и знать не могли, что за препараты им кололи.

В это трудно поверить, но и оттуда они выбрались! В очередной раз Гриша спас Мишу, ему удалось сбежать раньше, вскоре он вернулся и выкрал Мишу. В Киеве они уже не решались показаться, отправились искать родственников в деревне, откуда родом был их отец. И снова невероятная удача – первый же дом, куда они постучались, оказался домом их тетки Марии. Здесь они и прожили до освобождения Киева. Не нахлебниками, нет. Оба работали, не за деньги, за еду. Надо было выжить.

Вы понимаете теперь, почему я так уверена в том, что он явно был кому-то нужен на этой земле? Спасение из ада Бабьего Яра – это только начало.

Вот такое военное детство. Детство ли? В восемь лет уже работал, с шести – умел выживать. Та самая Софья Кондратьевна настояла, чтобы он, уже после войны, доучился в школе. Он выучился, отслужил в армии, женился. Слился с другими ровесниками, многие тогда жили «как все». И только те детские воспоминания не отпускали. Говорить об этом было нельзя, потому — молчали. Ни поддержки психологов, ни пенсий для них не полагалось.

Из-за того, что работал он на закрытом заводе, его не выпустили, когда евреи уже массово поехали в Израиль. Репатриировался он с семьёй только в 2000-м году.

Его внуки служили в ЦАХАЛе, и этим Михаил особенно гордится.

Может, для этого и выжил?

Михаил Петрович Сидько – последний оставшийся в живых свидетель расстрела в Бабьем Яре 30 сентября 1941 года.

**

Елена Горовая

Фотоиллюстрации автора

Сентябрь, 2025