Елена ГОРОВАЯ | Элеонора

Элеонора

Основано на реальных событиях

Первый документ в нашей жизни – свидетельство о рождении.

В её свидетельстве было записано: номер 60, женского пола. Имя, фамилия, данные о родителях – никаких подробностей.

Потом у неё будет три свидетельства о рождении! Совпадать в них будет всё: её имя, родители и их национальности – один к одному, кроме одной детали. Её национальность в каждом будет разной: немка (по папе), еврейка (по маме), русская – на всякий случай. Говорят, время было такое.

Когда она рассказывала мне свою историю, в памяти вдруг всплыло выражение моей бабушки:  выправили метрику. Не получили, не оформили – выправили. Может, вот это и имелось в виду:  выправить – внести правильные данные. «Правильные» на этом этапе жизни. Такова история страны, откуда мы все. Каждый со своим опытом, памятью. Которую еще попробуй выправи.

У нашей героини потом будет много других документов и много других имён. Она себя всю жизнь называет одним – тем, что дали ей когда-то родители. А кто и что записывал в документах, иногда не спрашивая даже её разрешения – пусть останется на совести тех, кто это делал.

Она рассказывала о себе, а мне вспоминалось своё – так устроена наша память, она подкрепляет чужие воспоминания нашими собственными, и наоборот – на свой опыт накладывается услышанное от других. У моих бабушки и дедушки, у обоих, было по два имени и по два дня рождения, у меня самой тоже два имени: одно дали родители, но брат отца сходил и «выправил метрику» — выписал мне новое свидетельство на другое имя. Как это было возможно? Да всё было возможно в глубине Уссурийской тайги, где я родилась.

Мою собеседницу жизнь то забрасывала в столицу, то удаляла в глубину Казахстанских степей. Сколько и каких испытаний выпало на долю малышки: то номера 60 женского пола, то внучки замминистра в Москве, то дочки ссыльных далеко от столицы – мы можем только представить. И опираться в этих представлениях каждый из нас будет на свой опыт, так устроена наша память.

Уже взрослая, наша героиня и сейчас восхищается мудростью своей мамы, тогда совсем молодой женщины, которая в той далёкой ссылке вдруг получила возможность «выправить» дочке метрики. Она и выправила – сразу три свидетельства, на все случаи жизни. Прощай, номер 60 женского пола.

Как бы не так!

Потом пришло время получать паспорт, и наша героиня вписала в него национальность отца. Сама так решила, ни с кем не советуясь. Взрослые, конечно, поступили бы «разумнее». Она же с этой национальностью жила в Советском Союзе (вы только представьте, каково это — быть немкой в послевоенной стране), с нею же репатриировалась в Израиль.

И здесь ей поменяли имя. В её планы это не входило, но служащая и речи не вела про имя, она предложила немного сократить фамилию, убрать из неё окончание «ченко», потому что с этим «ч», которого нет в иврите, вечные сложности. А без него фамилия звучала очень по-еврейски. Новая репатриантка согласилась: это фамилия мужа, который к тому времени уже умер, а лишних проблем из-за буквы, когда не знаешь толком иврита, никому не хочется.

Когда она получила новый документ, обнаружила, что там гебраизированы были и имя, и фамилия. Сотруднику, который оформлял документы, именно это звучание показалось логичным. Она пыталась вернуть себе имя, но победить бюрократию свеженькому олиму непросто. Махнула рукой: пусть в документах остаётся, как написали. Всё равно все знают её по настоящему имени.

Мне кажется, если наши истории рассказывать только с точки зрения имён/документов, получилось бы увлекательное чтение. Иногда почти детективное и ярко иллюстрирующее силу бумажки….

***

Её зовут Элеонора. Главные воспоминания её детства – отношения мамы и папы. Она никогда больше не видела пары, в которой настолько любили бы друг друга.

Её мама из интеллигентной еврейской семьи. Предки папы, немцы – основатели виноделия на Кавказе. Если вы погуглите деятельность семьи Форер – это они. Собственный дом, прислуга – всё закончилось с приходом Советской власти. Семью сослали в Казахстан. Богатая прежде семья виноделов отныне проживала в Караганде, казахском шахтёрском поселении. В 1931 году Караганда становится рабочим посёлком, в 1934-м — городом.

В лагере папа (будущий папа, тогда совсем молодой парень) влюбился в медработницу. Эта их любовь согревает героиню нашей истории всю жизнь – папа относился к маме, как к любимому ребенку: баловал и оберегал от любых забот.

Мама Элеоноры, Шпринц Людмила Яковлевна

Но тогда, в самом начале их совместной жизни, уберечь не мог. Забеременевшую сотрудницу лагерного медпункта, пожелавшую выйти замуж за заключенного, саму перевели в статус заключенной. И появилась на свет она, наша героиня, номер 60 женского пола. Назначенный папе срок отбывали втроём.

Ей было восемь месяцев, когда на папу, во время разгрузки, упала «пачка» угля. Последствием полученной травмы стал паралич конечностей. Тесть подключил все свои связи, чтобы парализованного перевели в больницу, позднее отправили к родителям. Забегая вперёд, скажем, что папа выздоровел, хорошо ходил, всё делал сам и очень заботился о маме. Все детские воспоминания Элеоноры — про любовь в семье: любовь мамы и папы, любовь к ней, всеобщей любимице, со стороны бабушек и дедушек —  еврейских и немецких.

Когда с папой случилась беда, восьмимесячную малышку забрали к себе бабушка и дедушка. Началась её жизнь в Москве. Жизнь единственной внучки еврейской бабушки и деда, замминистра (эта подробность поможет представить уровень жизни и возможности).

Ей исполнилось шесть, когда папе стало получше, и мама смогла забрать её в семью. Московская штучка поселилась в землянке, в Казахстанской степи. Немецкие бабушка и дедушка души в ней не чаяли. Они жили, соблюдая традиции своей веры, теперь она росла в лютеранской семье, можно сказать. Русского языка они почти не знали.

Русский ей пришлось выучить, когда пошла в школу. Выучила, школу окончила с золотой медалью. Институт тоже окончила блестяще.

Учебе не помешало даже то, что замуж вышла в 17 лет, а в 19 родила старшую дочь. Как было не выйти, когда появился он, такой же заботливый, как папа у мамы. С ним она поняла, что такое быть «за мужем». У неё никого не было в жизни, кроме него. И дочек.

Ей было 28, она только родила младшую, когда получила повестку — приглашение явиться в КГБ. «Для беседы», — так было написано. Представляете, что значит получить такое приглашение в 1978-м году? «Не волнуйся, я решу все проблемы» — сказал ей муж. И поехал с ней.

В кабинете гэбэшник уточнил её имя, год рождения. Сверив все данные, торжественно объявил, что отныне она реабилитирована. И поздравил с этим!

Она, малышка, родившаяся в заключении, оказывается всё это время находилась в неких списках, требующих решения её судьбы. Её реабилитировали! Через 28 лет…

Позднее муж получит доступ к её делу и увидит тот самый документ, где написано «номер 60 женского пола».

Мамина-папина еврейско-немецкая дочка, Шпринц Элеонора Леонидовна, 1950 года рождения.

Мама — Шпринц Людмила Яковлевна. Папа — Форер Леонид Иванович, (урожденный Лео Йоганович).

P.S. Дважды в жизни она видела, как плачет её папа. Первый раз, когда она получила паспорт, где вписана была её национальность – немка, по папе. Она сама так решила. Второй – когда папа узнал, что новорожденного правнука назвали его именем – Лео. Не Леонидом, как вынудила его назваться Советская власть, а настоящим его именем.

Очень еврейская история – «память и имя».

Еврейско-немецкая, невыдуманная.

 

МАГАЗИН ЖЕНСКОГО БЕЛЬЯ

Прямо напротив неё, через дорогу, был магазин женского белья. Издалека ей не очень хорошо было видно, что именно там, в витрине, но какая девушка не дофантазирует, когда видит изящные женские вещички. Там были шёлк и кружево – нежнейших оттенков, всё невесомое, легкое, приятно льнущее к телу (у неё никогда не было такого белья, но она была уверена, что «приятно льнёт к телу» — это про него).

Днём она присматривалась и мечтала об этих невероятных, невозможных для неё деталях женского гардероба. Это сегодня говорят «интимного гардероба», а тогда и слов таких не было. Трусики/бюстгальтер – вот и весь ассортимент. Вещи были, но называть их вслух как-то было не принято. «Нижнее бельё» — все понимают, о чём речь. И вдруг вот – совсем рядом, через дорогу – полный магазин женского белья! Там было много такого, чему она и названий не знала. Всматриваясь издалека, она фантазировала, что бы это могло быть и как этим пользоваться. Переливы шёлка мерещились ей даже в темноте. Вот бы попробовать! Хоть раз не то, что примерить, а провести рукой и ощутить прохладу, нежную гладкость шёлка. Шелковистость – вдруг всплыло в памяти слово. Знакомое по литературе, но совершенно не вписывающееся в её жизнь. Тем более – в нынешнюю.

Магазин был совсем рядом, на другой стороне улицы. Она понятия не имела, как называлась эта улица на окраине Берлина.

На календаре – самое начало мая 1945 года. Витрина покрыта пылью, издалека плохо видно, а подойти ближе – никак. Пересечь эту улицу было невозможно. Во-первых – стреляют. Во-вторых, за мародёрство – расстрел на месте.

Всё, что ей оставалось – смотреть и фантазировать. Понимая, что в любую минуту снаряд может попасть в магазин, или в них, или они просто провинутся дальше по улице, а магазин так и останется на другой стороне. На другой стороне улицы, на другой стороне чужой, незнакомой жизни, почти – на другой планете.

В свои двадцать она только в книжках читала про женское бельё и шелковистость. У советских комсомолок было самое простое «нижнее бельё», без всяких кружевных глупостей. Это до войны. За годы войны и самое простое стало казаться чем-то фантастически далёким, из другой жизни. Она оглядела себя: юбка, гимнастёрка – как у всех. Девчата старались поддерживать «красоту», но не всегда это зависело от них. Для красоты желательно хотя бы мыться каждый день. Пока одежда на тебе, ты, кажется, притерпелась и не замечаешь, что на тебе надето и как это выглядит со стороны. Ну как выглядит – как у всех. А когда появляется возможность скинуть ту же гимнастёрку, ты вдруг видишь, что она живёт своей жизнью – шевелится. Вшей было столько, что гимнастёрка казалась живой.

И вот, прямо напротив неё, через дорогу — магазин женского белья. Звучит, как название романа! «Магазин женского белья».

И она решилась. Ночью, высчитывая время между обстрелами, выбирая моменты максимальной темноты, ползком и перебежками, она добралась до магазина. Сердце стучало так, что, кажется, слышно было по всей этой берлинской улице. Витрина разбита, внутри пыльно и полно осколков стекла, но магазин не успели разграбить. Похоже, она была здесь первой посетительницей в этом мае. Да, нежданной, но что делать. Она сидела на корточках и оглядывалась, высматривая, что же прихватить в качестве трофея. Спроси её кто-нибудь сейчас, понимает ли она, что делает, вряд ли бы она смогла ответить. Сердце отстукивало секунды, торопило. Глаза высматривали и, казалось, впитывали, запоминали увиденные диковинки. Руки потянулись к ближайшей полке, как вдруг она услышала за спиной шорох. Сердце тут же подскочило и замерло прямо в горле – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Медленно она повернула голову и увидела девушку, почти ровесницу. Оказывается, не одна она прокралась к шелкам под покровом ночи. И тут страшно грохнуло совсем рядом: что-то посыпалось сверху, остатки стеклянной витрины обвалились, полки обрушились, вещи посыпались на пол. Она повела руками-ногами – всё хорошо, она цела. Услышала стон девушки и подползла к ней. Судя по ранениям, этот стон и выдох – последнее, что той оставалось. Девушка изо всех сил приподняла голову, ткнула себя пальцем в грудь и что-то сказала. Кажется, это был английский, немецкий она бы поняла. Она наклонилась к девушке. Та посмотрела ей в глаза и произнесла: «Элеонора». Вот и познакомились.

В слезах, снова ползком и выбирая моменты, она вернулась на свою сторону.

Мама Элеоноры справа.

***

Эту девушку она не могла забыть всю жизнь. Она понятия не имела, кем была та девушка, даже лица её не разглядела толком, но забыть не могла.

Когда у неё родилась дочь, она не раздумывала над именем. И та трофейная комбинация до сих пор хранится в семье, как память.

Елена Горовая