Алексей МЕЛЬНИКОВ | Юрий Казаков. Пассакалия

ЮРИЙ КАЗАКОВ. ПАССАКАЛИЯ

История знает двух выдающихся Юриев Казаковых с академическим музыкальным образованием: одного — виртуозного баяниста, другого — невезучего контрабасиста, выросшего впоследствии в классика русской литературы. Итак — о втором…

Он мечтал стать музыкантом. Да не просто — а профессиональным виолончелистом. Для выходца из простой рабоче-крестьянской семьи, теснившейся в жалкой коммуналке — довольно необычно. Скорее всего — влияние матери. Но опять же — простой смоленской крестьянки, домработницы. Но — чудо: по твёрдому настоянию Устиньи Андреевны сын угодил из арбатской подворотни в послевоенную Гнесинку. Конечно, не на виолончель — в таком возрасте гибкость пальцев была уже не та.

Пять лет — и квалификация оркестранта по специальности «контрабас». И — долгие мыкания с пузатым инструментам по танцплощадкам. В столичных театрах — от ворот поворот. В консерватории — провал. Копейки — в мимолетных оркестрах. Тщетный поиск профессионального пристанища.

«6.Х.51 г….В Москве определенно неурядица с оркестрами. Оркестров мало. И много музыкантов, особенно из молодых, ходят без работы. А в том числе и я. Когда же это кончится? Я уж столько денег разъездил, обивая пороги различных муз. учреждений, и все без толку. Хоть специальность меняй…» (Юрий Казаков. Из дневника)

И Казаков специальность поменял. Точнее — вытащил из тайников души ещё одну свою страсть — писательство. Он отдавался ей и прежде, ещё студентом Гнесинки. Одним и тем же пером заполнял в училище линейки нотного стана и дома — страницы тонкой тетрадки с первыми литературными пробами. Самая первая, кстати, так и называлась «Поэма о контрабасисте». Довольно грустная. О тяжкой судьбе рядового музыканта. Поэма заканчивалась так:
«Но вот настало время:

Сыграв прилежно номер,

Контрабасист однажды

Пришёл домой и — помер… »

Короче — музыка не кормила. Но — и не отпускала. Уже много позже литературные критики в попытках раскрыть секрет божественной прозы Юрия Казакова будут делать отсыл к музыкальности его писательского дара. Ритмичности. Мелодичности. Казаков, скорее, не написал свои вещи — он их спел. Как его неприкаянный Егор из «Трали-вали», заново рождавшийся всякий раз, когда брал первую ноту своей любимой песни:

«…И при первых же звуках его голоса мгновенно смолкают разговоры непонятно, с испугом все смотрят на него! Не частушки поет он и не современные песни, хоть все их знает и постоянно мурлычет, — поет он на старинный русский манер, врастяжку, как бы неохотно, как бы хрипловато, как, слышал он в детстве, певали старики. Поет песню старую, долгую, с бесконечными, за душу хватающими «о-о-о…» и «а-а…». Поет негромко, чуть играя, чуть кокетничая, но столько силы и пронзительности в его тихом голосе, столько настоящего русского, будто бы древне-былинного, что через минуту забыто все — грубость и глупость Егора, его пьянство и хвастовство, забыта дорога и усталость, будто сошлись вместе и прошлое и будущее, и только необычайный голос звенит, и вьется, и туманит голову, и хочется без конца слушать, подпершись рукой, согнувшись, закрыв глаза, и не дышать и не сдерживать сладких слез… »

В лице Юрия Казакова несказанно повезло не только литературе, но и — музыке. Более проникновенных, тонких и нежных речей о музыке, какие можно выудить из волшебных рассказов Юрия Казакова, в русской литературе, наверное и не сыскать. Да простит нас Иван Сергеевич Тургенев с его «Певцами», но казаковские признания в любви божественным звукам ничуть не уступают золотым тургеневским строкам. Подчас и вовсе, околдовывая, опьяняют потрясенного читателя, оставляя его в полной растерянности: что это — литература? музыка? живопись? архитектура?..
Как в одном из самых потрясающих и вместе с тем загадочных рассказов (незаконченном, увы) — «Старый дом». О старом музыканте. Уединившемся в собственноручно спроектированном живописном доме на Оке. Принимавшем в нем многочисленных друзей-художников. Даривших хозяину дома свои этюды. Игравшем гостям на рояле и фисгармонии Баха, Моцарта и Бетховена. И верх всего — некую гениальную «Пассакалию». У Юрия Казакова эта «Пассакалия» звучит так:

«…И композитор, потерев руки, сзывал в гостиную гостей, садился к фисгармонии, несколько боком, закуривал жаркую сигару и начинал играть. Он играл «Пассакалию» Баха. Повторялась все время одна тема в левой руке, а в правой бесконечно чередовались все новые, новые вариации, и слушатели сидели затаив дыхание, чувствуя, как холодеют руки, как першит в горле… »

«Холодеют руки» и «першит в горле»… «Одна тема в левой руке, а в правой бесконечно чередовались всё новые»… Не узнать в этом потрясающе точном описании «Пассакалию» Генделя — невозможно.
Именно — Генделя, а не Баха. Но Казаков пытается околдовать читателя и не называет настоящего имени автора. Как и продолжает укачивать читателя на волнах своей гениальной прозы, заставляя принимать очевидный из описания поленовский дом за композиторский. Художника превращает в музыканта. Музыканта — в строителя. Себя уподобляет музыкальному инструменту, к которому прислушивается старый музыкант, осторожно пробуя клавиши перед выступлением замечательного певца:
«…Хозяин с кривой улыбкой подходил к роялю, открывал крышку, клал приплюснутые на концах пальцы на клавиши, брал несколько аккордов, с недоумением прислушиваясь к звучности рояля, будто в первый раз прикасался к инструменту. Певец окидывал потемневшими глазами комнату, картины на стенах, изумительные иконы в углу, взглядывал на лампу. И начиналось… «Во сне я горько плакал», — пел он, и всем становилось душно, страшно и до головокружения прекрасно. И через короткое время уже никто не скрывал слез, а певец все пел, пел что-то древнерусское, разгульное и сладко-печальное, долгое, пел, то расширяя, то опуская безумные свои глаза, пел будто в последний раз, будто уж никогда, никогда не придется ему петь и он торопился теперь насытиться, напеться, напитаться необычайным тембром своего голоса… »

Казаков пел не только в рассказах. Не только печатной машинкой. Не только со страниц своих книг. Пел — и так: в кругу друзей, у костра, в походах, на рыбалке. Неизвестно, сохранились ли записи этих песен, но записи об этих песнях у друга писателя — Федора Поленова — сохранились такие:

«…Калуга весны 1958 года была не такой, от неё больше веяло стариной. Казаков, всегда увлекавшийся русскими романсами, тотчас отыскал нотный магазин. Дальнейшие вечера у костров над половодьем проходили под его задушевное пение. Не было гитары. Но и отсутствие аккомпанемента не смущало Казакова. И странное дело, он переставал заикаться. Я знал — откуда дефект его речи. В одну из ночей конца лета 1941 года он едва не был сброшен с крыши своего арбатского дома ударом взрывной волны… Он пел «Не искушай меня без нужды», «Гори, гори, моя звезда», «Вечерний звон», «Не пой, красавица, при мне…» и многое другое, столь же прекрасное… Ночь, костёр, сонные вздохи половодья. Поблескивает своими металлическими деталями снятый с лодки наш верный мотор, свалены в кучу рюкзаки, потрескивают сучья в костре, и Казаков поёт…».
Тема Юрия Казакова сейчас важна. Под Тарусой гибнет дом, где он писал свои лучшие рассказы. Спасать надо…

Алексей Мельников,
Калуга.