Марк ШЕХТМАН | Мальчик на холме

МАЛЬЧИК НА ХОЛМЕ

ПРОДОЛЖАЯ АХМАТОВУ…

Когда б вы знали…
А.Ахматова

«Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи…», – небрежно, свысока,
С оттенком ироничного укора
Черкнула гениальная рука.

Мы чтим её, но дар воображенья
Не чужд и нам! – пускай же и моё
Однажды там взойдёт стихотворенье,
Где доживают мусор и старьё,

Где плачет о пропущенном свиданье
Сломавшийся некстати каблучок,
Где вспоминает тайное посланье
Конверта измочаленный клочок.

А рядом – рваный зонт былого века,
И дужку потерявшие очки,
И куколка, прелестная калека,
Весёлая, хотя и без руки.

Но дворник, не читающий поэтов,
Старью и сору грозный судия,
Всё уберёт, и кончится на этом
Одна из строчек в книге бытия.

И нет финала горестней и резче,
Чем истина без грима и прикрас:
Когда б вы знали, как уходят вещи,
Своей судьбой похожие на нас…

РАВНЫЙ

Все перед Богом равны, а на деле –
Жид, инородец, и взгляды косые…
Имя меняли своё иудеи
На театральных афишах России.
Знали об этом, мечтая о славе
И оставляя родные пределы,
Мальчики Хаймы, потом Ярославы,
Девочки Двойры, потом Изабеллы.

Клетка оседлости, мрак лихолетий,
Жалкая участь всегда виноватых –
Вот что отринули блудные дети,
В мир лицедейства сбегая когда-то.
Были нужны им терпенье и годы,
Нужен талант был, велик и неистов,
Чтобы щенки театральной породы
Повырастали бы в прим и солистов.

«Браво!» и «бис!», восхищённые взоры,
В душных гримёрках корзины камелий!
(Тщательно прятали антрепренёры
Происхожденье Джульетт и Офелий:
Вредно для публики знать, что кумиры,
Чьи так возвышены речи и лики,
Эти Кречинские-Зигфриды-Лиры
В синагогальные вписаны книги…)

Но на гастролях в глубинку заброшен,
Где-нибудь в Ки́нешме и Таганроге
Звёздный артист вспоминал мамэ-лошн1,
Слыша молитву в окне синагоги.
– Останови! – и возница двуколки
Долго дивился заезжему гостю,
К нехристям шедшему в старой ермолке,
Чуждой в соседстве с сигарой и тростью.

Будто бы давнее сделалось ближним,
Будто бы все бенефисы приснились…
Был среди прочих он свой и не лишний,
И потому рядом с ним потеснились.
И в сюртуке, новомодном и длинном,
С их лапсердаками схожем немного:
– Шма, Исраэ́ль2… – повторял за раввином
Равный меж равных пред именем Бога.
____________________________________
1мамэ-лошн (идиш) – букв. язык мамы;
в общеупотребительном значении – идиш;
2Шма, Исраэ́ль… – начальные слова
одной из важнейших молитв в иудаизме;

МАЛЬЧИК НА ХОЛМЕ

Мальчик смотрит с вершины крутого холма
В прошлый век, что уже к середине пришёл…
Детство, Азия, жёлтых отрогов кайма,
Поздний август от пыльного ветра тяжёл.
Время тащится будто бы на костылях.
Город пахнет, как гарью, недавней войной.
И с портретов, внушая восторженный страх,
Наблюдает внимательный Сталин за мной.

Мальчик смотрит с вершины крутого холма.
Юность, оттепель, смута желаний и дел.
Что-то буйствует в недрах души и ума,
Несовместное с сереньким словом «предел».
В лексиконе – «галактика» и «звездолёт»,
В моде – джинсы, походы, костры, неуют,
И Высоцкий в кассетнике хрипло поёт
Про разорванный парус и горный маршрут.

Мальчик смотрит с вершины крутого холма.
Бомбы, лозунги, съезды, всеобщий молчок.
Встанешь утром – в газете чернеет кайма:
Мол, скончался и этот генсек-старичок.
Ну да нам всё одно… А в империи сплошь
Воровство, пустословье, разор и раздор,
И пытается скрасить державная ложь
Вечный неурожай и афганский позор.

Мальчик смотрит с вершины крутого холма
На страну трёх морей и десятка пустынь,
Где на склонах, как овцы, толпятся дома
И летят кипарисы в небесную синь,
Где ведётся летам с Сотворения счёт,
Где беседуют с Господом возле Стены,
Где верблюдица-вечность устало бредёт
По колючим пескам от войны до войны.

Мальчик смотрит с вершины крутого холма.
Завывает реклама: купи и владей!
Совесть мира уснула, глуха и нема,
Зато гугл и ракеты достанут везде.
Ты расчислен как целое и по частям,
Ты подслушан и вписан в колонку и ряд,
И лишь то не обманет, что сделаешь сам,
И стихи еще тоже порою звучат…

Мальчик смотрит с вершины крутого холма.
Время тает, как звёзды в рассветной реке.
Не сбылись, слава Богу, сума и тюрьма,
На́жил мало, зато и идёшь налегке.
И неважно, что ждёт тебя – свет или тьма, –
Если был ты собой на нелёгком пути…

Мальчик смотрит с вершины крутого холма,
И не хочется верить, что жизнь позади.

ГУБАЙДУЛИНА В ГЕРМАНИИ

Памяти великого композитора
Софии Губайдулиной
(1931 – 2025 гг.)

Здесь не назовут по отчеству.
Здесь, по-старчески ссутулена,
Музыки и одиночества
Ищет фрау Губайдулина.
Сания́, Софи́я, Сонечка,
Пифия с глазами детскими…
Иногда вздохнёт тихонечко,
Вспоминая дни советские.

Тиф. Казань. Войны пожарище.
Звуки, вечно непокорные.
Ну а после со товарищи
Угодила в списки чёрные.
– Формалистов и изменников
С их послушными холопами
Не потерпим! – рявкнул Хренников.
Композиторы похлопали…

Десять лет – полусвободная,
В полполёта, в полдыхания…
В девяностые голодные
Пригласила жить Германия.
Домики, вьюнком увитые.
Деревца клонятся кронами.
Дирижёры знаменитые
К домику идут с поклонами.

И дослушав речи плавные,
Долго смотрит на закат она,
Думая, а всё же главное,
Что навек она – Асгатовна,
Что в её татарском облике –
Даль степная, юрта тесная,
Что в закатном дымном облаке
Ждёт её Казань Небесная,
Что без памяти о родине
Не даны душе пророчества,
Что живёт уютно вроде бы,
Но без отчества, без отчества…

НЕКРАСИВАЯ ДЕВОЧКА

…Что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Н.Заболоцкий

Считающийся классиком по праву,
Поэт мечтал, чтоб каждое дитя
Чудесным было внешностью и нравом,
Но девочку увидел и, грустя,

Посетовал: ребёнок не удался,
Остра лицом и слишком длинен рот,
Рыжа, худа! – и предсказать старался,
Какая участь бедненькую ждёт.

А в жизни всё иначе прозвучало…
Когда опало детство, как листва,
Открылось в юной женщине начало,
Какому не придуманы слова.

Не становясь канонам сообразной,
Она казалась всем среди подруг
Особенной и потому прекрасной
Свечением лица, и глаз, и рук.

Пронизанная серебристым током,
Единство смут и радостей храня,
Неповторимость в ней была истоком
Иных границ сосуда и огня.

И что есть красота, решать не людям,
Она полна божественных причуд:
Нет, не сосуд и не огонь в сосуде,
Но огнь, преображающий сосуд!

СТИХИ О МОЛЧАНИИ

Горький сон мне явился сегодня под утро некстати,
Что поставлен я паузой в Божьей великой сонате
И меня, как скалу, огибают летучие звуки,
Простирая в пространство прозрачные крылья и руки.

Мне ли критиком быть высочайшей Господней работы,
Где в прекрасном согласии встали прекрасные ноты?
Но надмирный Маэстро, увы, не узнает, что значит
Быть молчащим меж тех, что смеются, поют или плачут.

Я себя утешаю: молчание необходимо!
Ведь недаром чудесно немое отчаянье мима,
И затишье заката, и ночь, где ни ветра, ни звука…
Ах, не верьте, не верьте! Быть паузой – тяжкая мука.

И что мудрость в молчанье – вы этому тоже не верьте,
Потому что звучать – есть отличие жизни от смерти,
Потому что иначе идти невозможно по краю!
Может быть, я проснусь… Может быть, ещё что-то сыграю.

АЙСЕДОРА И ПОЭТ

…Пей со мною, паршивая сука.
Пей со мной.
С.Есенин

За истину приняв, что все мы твари,
С божественным слиянные в одно,
Я думаю о странной этой паре,
Где женщину понять мне не дано.

Наверно, в мире вышнего порядка
Заверила Господняя печать,
Что за порогом пятого десятка
Ей выпадет поэта повстречать.

Иначе как танцорке-босоножке,
Запутавшей страстей и жизни нить,
Не пошалить с красавчиком немножко,
Не переспать разок, а полюбить?

Как ей, годами старше лет на двадцать,
Вдыхать его дурман и пьяный гнев
И, русских слов не зная, любоваться,
Когда он их слагает нараспев?

Как с преданностью чуть ли не собаки
Сносить враньё, загулы, тумаки,
Дарить бессчётно галстуки и фраки
И пудрить под глазами синяки?

Как в тряском жестяном аэроплане
Умчать в Берлин с рязанским молодцом,
Где будет он куражиться по пьяни,
Кривясь уже бессмысленным лицом?

Когда мил-друг сбежит из-за границы,
Она сквозь слёзы скажет: «Он – поэт…»,
А кончится всё в Питере и в Ницце
В двух петлях с промежутком в пару лет.

Стихов о ней оставил он немного,
Бесстыдством обречённых на успех.
Да, твари мы. Но совесть в нас от Бога.
В поэтах тоже. Жаль, что не во всех.

ПРОЛОГ К ИЗВЕСТНОМУ РОМАНУ

На вершину Бро́кена в безлунье,
Где на ша́баш багровеет мгла,
Как-то раз прабабушка-ведунья
Молодую ведьму привела.
Юный чёрт на узенькой шпажонке
Мясо жарил, как на вертеле,
Для косящей, худенькой девчонки,
Лихо танцевавшей на метле.

Но куда значительней персоны
Обращали взгляды на неё:
Бесы, маги, тёмные бароны –
Опытное, хищное зверьё.
Щерились клыки, скрипели жвалы,
Сыпались заклятья, капал яд…
Правильно прабабушка сказала:
– Страх почуют – в жабу обратят!

Оттого она ещё задорней
Тьму взметала, будто простыню.
Усмехался сам Великий Чёрный
Наглости безродной парвеню.
Он-то знал, чего ей это стоит –
Без могучих близких и друзей
Колебать извечные устои
Ша́баша и всех его князей.

Озорует! Но какие губы…
Будто не боится ничего! –
И в холодной, неизмерной глуби
Дрогнуло бездушие его.
Сузились зрачки калёной стали,
Шевельнулся бро́ви полукруг,
И мгновенно перед ним предстали
Трое ко всему готовых слуг.

Был он повелителен со свитой,
Как тому и надлежало быть:
– Зваться сей плясунье Маргаритой,
Жить в Москве и прошлое забыть.
Отыскать у предков юной девы
Голубую кровь и царский дом,
Без которых титул Королевы
Невозможен на балу моём.
Господа, к утру закончить дело…

– Да, Мессир, – осклабился Фагот.
– Да, Хозяин, – клацнул Азазелло.
– Пустяки! – мяукнул Бегемот.
Взмыли в небо три метеорита,
Расступилась над Москвою мгла,
И сказала утром Маргарита:
– Кажется, я что-то проспала!

Щёлкали дрозды в рассветной сини,
А потом на город пала тень,
Как когда-то в Иерусалиме
В тот ниса́н, в четырнадцатый день…

ТИТАНИК

Было всё – и кнут, и пряник…
По ухабам вод
Дней моих плывёт «Титаник»,
К айсбергу плывёт.
За кормою волн угрюмых
Чёрная гряда,
А на палубах и в трюмах
Люди и года.

Здесь воспоминаний стая,
Добрых и плохих,
Здесь и призраков хватает,
И ещё живых.
Здесь я памяти-поклаже
Страж и рулевой.
Всё, что пе́режил и на́жил, –
Всё моё со мной.

Волны раздвигаю грудью,
Жилами звеня.
Знаю, айсберг, это будет:
Ты найдёшь меня.
Мы уйдём, двойник и странник,
К разным полюсам:
Каждый сам себе «Титаник»,
Айсберг – тоже сам.

Но за дымкой поворота,
За пределом льда,
Может быть, ещё мы кто-то –
Музыка?… звезда?…

Марк Шехтман

___________________________________________________

Марк Шехтман родился в Таджикистане в 1948 году. Получил два образования: физико-математическое и филологическое. Преподавал историю и теорию литературы в должности доцента. Кандидатская диссертация и научные интересы связаны с теорией мифа и НФ.
С 1990 года живёт в Иерусалиме, состоит в Союзе русскоязычных писателей Израиля.
В советский период были изданы два авторских сборника: «Неведомое небо» (1983) и «Большая Медведица» (1986). Позже вышли в свет цикл стихотворных комедий «Бройтманиана» (2004), книги стихов «Русский Бог» (2009), «Евгений Онегин. Х глава» (2013), «Бродяжий ангел» (2015), «Земляк Армагеддона» (2019), «Полёт на трапеции» (2024).
Подборки стихотворений М. Шехтмана публиковались в альманахах, коллективных сборниках и журналах.
Является победителем нескольких международных конкурсов поэзии.