Людмила СВИРСКАЯ | О жизни и любви

О ЖИЗНИ И ЛЮБВИ

* * *
Ноябрь — девятый в том календаре, который позабыт и канул в лету. Ты говоришь, что мне идёт каре. Я говорю: «Карету мне, карету!» Перетерпеть осенний этот мрак и вылезти наружу из туннеля — нельзя никак. Пока совсем никак. Пока убито время на дуэли.
Налей в стакан горячего вина — оно холодным будет только летом. Есть в ноябре особая вина, доступная смирившимся поэтам. Глотни и ничего не говори: всё сказано давно и между прочим. Нам остаются только ноябри. И выход из туннеля заколочен.

* * *
Жизнь выцвела, как старое трико:
Растянута внутри, мала снаружи.
Я заметаю листья у крыльца.
Как было бы без осени легко!
Без пут дождя, тоскливой серой лужи,
Без ощущенья близкого конца.
В раю не будет осени. Весна
Там будет очень поздняя. И лето
Иль вечная сплошная мерзлота.
Пока мы здесь, давай нальём вина
И выпьем обязательно за это —
За первый взлёт осеннего листа.

11 ноября
День святого Мартина
Одиннадцать — одиннадцать.
День выгорел дотла.
Вы были якобинцами?
Так честь вам и хвала.
Бойцами и героями?
Ура вам и ура.
Давайте стол накроем, и
Засядем до утра.
Вина нальём прозрачного
В прозрачное стекло,
Чтоб страшное и мрачное
Рассеялось, ушло.
Лишь след — от чёрной линии,
Стихающая боль…
А небо — светло-синее,
Разорванное вдоль.

(Святой Мартин разорвал свой плащ, по одной из версий, синий, чтобы спасти нищего от холода.)

Зальцбург
Город белый, зелёный, цветной,
Настоящий, журчащий, звенящий,
На полдня приоткрыл надо мной
Свой украшенный золотом ящик.
Я над городом этим парю.
Распластала огромные крылья,
Возвращаясь к тому январю
И младенцу у Анны-Марии.
Юный Вольфганг, единственный сын,
Еле выживший, поздний и зыбкий,
Счастлив, если звучит клавесин
И ещё обязательно — скрипки.
Здесь легко заблудиться в веках,
В перемешанных сказках и былях…
Сзади горы — стоят в париках,
Припорошены облачной пылью.

Сирано де Бержерак
Сгущается холодный мрак.
Полжизни длится осень.
Я Сирано де Бержерак,
Чей длинный нос меж сосен
Почти невидим в темноте:
Не различить уродства.
В стихах слова как будто те
И не за что бороться.

Вот кончик шпаги. Знай держись.
Тяни как можно резче.
Какая маленькая жизнь
В руках моих трепещет!
Сгущается холодный мрак,
И полон мир печали.
Я Сирано где Всё-не-так,
Как думалось вначале.

* * *
Как старенький выцветший шарфик батистовый,
Боль скручена, смята, засунута в щель.
Увечные, дауны и аутисты
Меняют привычный порядок вещей.
Ты только не думай, зачем… почему же…
Частенько вслепую стреляет ружьё —
И ныне, и присно. Всё тоньше, всё Уже
Дорога. Верней, бездорожье твоё.

Вздохни, задержись и чуток проползи.
Затоптано всё, что мешает, в грязи.
Ещё и скала над дорогой повисла:
Вся жизнь подчиняется чёткому смыслу:
Вздохни, отдохни, доползи.

Не спрашивай только, за что, почему же
И как в этом мире заштопать дыру…
Мир этот… он, видишь ли, даром не нужен
Тому, кто в своём существует миру.

* * *
Обветшал судьбы моей фасад.
Трещины не скрыть под слоем третьим.
Отмотать бы тридцать лет назад,
Чтобы нелюбимого не встретить,
Чтобы пахло молодой листвой,
Первыми духами, плюшкой с маком,
Чтобы сразу в омут с головой:
«Залететь» от мальчика с истфака —
И на юг, на море. Навсегда.
Просто для того, чтоб стать счастливой
Там, где только солнце и вода,
А в ладони — звёзды, как оливы.

* * *
Один психолог (или, вернее, одна)
Сказал, что единственный мой удел —
Слабые мужчины и больные дети.
Не знаю, беда это или вина.
Ведь ты, надёжный, сильный, остаться не захотел,
Чтобы я не задушила тебя заботой и любовью — самой верной на свете.
Напрасно боялся: больше не с чего излучать
Мне такую любовь. Взорвалась моя электростанция.
Но ведь лето существует для того, чтобы очнуться и снова начать,
Не боясь ни чертей с бубнами, ни ангелов с танцами.
Я уже достаточно долго живу на свете,
Не стремясь ни к титулам, ни к разного рода победам.
Мой удел — слабые мужчины и больные дети,
Чтобы никто от меня не ушёл и никто не предал.

* * *
Наше детство пришлось на «застой».
Наша юность пришлась на распад:
На свободы некрепкий настой,
На любви сумасшедший каскад.
Та любовь, словно дятел, долбя,
Просверлила мне душу насквозь.
Моё счастье пришлось на тебя,
А твоё на меня — не пришлось.

Моя радость пришлась на весну
И улыбку родного лица…
Моя зрелость пришлась на войну —
И пока ей не видно конца.

* * *
Мне приснится любимый. Он скажет: «Пора!
Жду. Встречаю. Заждался. Спеши!»
Я предстану пред очи святого Петра
Тёплым сгустком свободной души.

Расскажу о себе: мол, писала стихи
В тесной, маленькой жизни своей…
— «Что ещё, кроме этой смешной чепухи?»
— «Воспитала двоих сыновей».

Сдвинет брови. А я обреченно замру,
В пароксизме внезапной вины…
И прошепчет любимый на ухо Петру:
«Пропусти. Она против войны».

* * *
В нору забилась старенькая осень,
Понабросала листьев, как лисят.
Друзей уносит. И врагов уносит.
Лет в сорок восемь или пятьдесят
Привыкнешь к одиночеству и даже
К естественной, необходимой тьме…
Час лишний в теле осени — не кража,
А просто приближение к зиме.

Предзимье не пугает. Но тревожит.
Любви так глупо хочется – твоей:
Ведь здесь, у нас, пока одно и то же:
Чай в термосе и шарфик до бровей.
Вернусь домой – и шницели пожарю,
Потом окно помою – столько дел!
А кто-то там раскручивает шарик,
Чтоб в звёздную крапиву улетел,
А по пути – непоправимо треснул,
Утаскивая всех нас в темноту…

И я лечу, лечу со всеми вместе,
Дожаривая шницель на лету.

Сыну в 18 лет
Восемнадцати-мой-летний
Мальчик. Первенец. Сыночек.
Дай-то Боже: не последний
Этот март у нас с тобой.
Отпускаю журавлёнка
(он в гнезде сидеть не хочет)
В небо черное, как пропасть,
без прожилки голубой.

В этом небе журавленку
в ожидании подруги
Всё кружиться и пытаться
свет увидеть впереди.
Пусть надежно держат крылья
и пустыми будут руки —
Это очень даже просто:
«Не убий!», «Не укради!»

И тебя чтоб… Нет, довольно.
Не могу сейчас об этом.
Говорят, не выбирают
Ни страну, ни времена…
Лишь бы на твой век досталось
Тишины, добра и света,
Восемнадцати-мой-летний…
Лишь бы кончилась война.

Балладка
Кошку звали Варька
(То есть — Страдиварька):
Так ее старик один назвал —
Тот, который рядом
С древним Пражским градом
Собственные скрипки продавал.

Может, вы бывали
У него в подвале,
Где томились скрипки взаперти?
На старинной лавке —
Серенькие лапки
И усы длиннее струн почти.

Каждый раз хозяин
Строгими глазами
Наблюдал за мною из угла.
И его товарка,
Кошка Страдиварка,
Скрипки, словно мышек, стерегла.

Я ведь не играла!
Просто выбирала
Дочку ли, попутчицу, сестру…
И в подвале тесном
Всем хватало места
Зимним воскресеньем поутру.

…По весне, к несчастью,
Умер старый мастер —
В позапрошлом, кажется, году.
И теперь в подвале —
Зонтики и шали,
А над входом — клетка с какаду.

Сестре
В минуты горечи и страха,
Любви, отчаянья, тоски
Моя сестра включает Баха,
И сердце рвется на куски.
Ведь сердце, кажется, живое,
Вновь чувствует его она,
И накрывает с головою
Неотвратимая волна.
Всего бывает в жизни много.
Сестра моя, чтоб стать сильней,
Я не скажу: включает Бога,
Поскольку Бог всегда при ней.
Бог значит Бах. Любовь и драма-
С- moll, особенно финал…
И, подключенный к сердцу прямо,
Его божественный канал.
Людмила Свирская