Главная / ПРОИЗВЕДЕНИЯ / ПРОЗА / Александр Фитц. Грюс Готт, поэт Рубцов

Александр Фитц. Грюс Готт, поэт Рубцов

Легенды старины Фитца 

Александр Фитц
Александр Фитц

В комнату, которую мы занимали с семьёй в отеле, приспособленном под переселенческое общежитие российских немцев, кто-то постучал.

– Да, да, пожалуйста, – сказала жена по-русски, – входите.

Дверь приоткрылась и перед нами предстала сухонькая баварка, одетая в традиционное для этих мест зелёное платье с белым кружевным передником, вязаную кофточку и чёрные башмаки с серебряными пряжками.

– Грюс Готт[1], – сказала она, как-то по-особому улыбнувшись – всем вместе и в то же время каждому в отдельности.

– Грюс Готт, – откликнулись мы с женой, а старшая дочь, вступившая в пору переходного возраста, о существовании которого в её годы я даже не догадывался, мрачно пробурчала: – Сервус[2].

В натруженных руках, с сетью вен, вздыбивших обветренную кожу, женщина держала какой-то плотный пакет и небольшую картонную коробку, в которых обычно продают торты.

Литературный клуб

– Простите, что без приглашения, – сказала она по-немецки с сильным баварским акцентом. – Но прежде чем представиться, хотела узнать, не помешала ли? Может, мне лучше зайти в другое время?

– Нет, нет, не волнуйтесь, – ответила жена. – Вы не помешали. Присаживайтесь, пожалуйста, и не обращайте внимания на тесноту и отсутствие должного порядка.

– Спасибо, – ответила женщина, опускаясь на стул. – У вас изумительный порядок, если принять во внимание, в каких условиях вам приходится здесь жить. Но всё это временно. Скоро, как я слышала, вы переедете.

– Да, – кивнула головой жена. – Как только окончим языковые курсы, мы постараемся перебраться в большой город.

– Конечно, конечно, – согласилась женщина. – Чтобы жить в таком маленьком местечке, как Акслах, здесь нужно родиться.

– Или быть миллионером, – встряла дочь, намекая, что некоторые мюнхенские толстосумы имеют здесь дома. Ведь Акслах отнесён к категории воздушных курортов. – А вообще я пошла, – продолжила она уже по-русски. – Вернусь в восемь и без приключений, так как потеряться здесь негде, а уж про приключиться – вообще не говорю. Ауф видерзеен, – кивнула она нашей гостье и выпорхнула из комнаты.

– Ауф видерзеен, – ответила та, а потом, улыбнувшись уже только нам с женой, представилась: – Флорентина Кронбергер, вдова Карла Кронбергера.

– Очень приятно, – сказала жена и назвала нашу фамилию и имена.

Альманах «Новый континент»

– Я вас знаю, – кладя на соседний стул свёрток, а коробку на стол, – сказала фрау Кронбергер. – Мне о вас рассказал герр Фляйшер.

Густав Фляйшер был арендатором обветшавшей, требующей немедленного ремонта гостиницы «У почты», в которой жили 28 семей аусзидлеров[3]. По слухам, за каждого из нас на его банковский счёт регулярно «перекатывалась» сумма, равная той, если бы мы все квартировали в новеньком четырёхзвёздочном отеле. Поэтому, появляясь в селе Акслах, расположенном в центре заповедного Баварского леса, Фляйшер был неизменно весел и улыбчив, поглядывая на аусзидлеров, словно наш сосед-бауэр на своих бурёнок-рекордисток, пасущихся на изумрудных альпийских склонах.

Вообще, как смог убедиться я позже, приём беженцев, отправка медикаментов, одежды, питания в зоны бедствия, поставка оборудования и техники странам, вступающим на путь принудительной демократии, – дело сколь благородное, столь и прибыльное. Особенно если им заниматься профессионально и без эмоций. Фляйшер был профи, который под личиной балагура умело прятал холодный расчёт и ледяной рассудок. О каждом из нас он знал столько, сколько рачительный баварский хозяин знает о своих коровах. Этими знаниями он иногда веселил акслахских аборигенов, являясь к ним на «ягуаре» из города Ландсхута, название которого можно перевести как «земельная шляпа» или «баварская шляпа», то есть нечто державно-многозначительное, что наверняка не случайно. Ведь до Мюнхена столицей Баварского герцогства был именно Ландсхут. Естественно, в комплекте историй о «братьях и сёстрах по разуму» (приблизительно так Фляйшер величал этнических немцев с Востока) я, в прошлой жизни журналист и общественный деятель, занимал далеко не последнее место.

– Вы ведь писатель, – обращаясь ко мне, сказала гостья. – И я подумала, что вам будет интересна эта книга, которую привёз мой покойный муж из России. Он был там в лагере, потом работал на стройке вместе с другими военнопленными, а в 1970-м и 1975-м ездил в те места. Тогда и привёз эту книгу.

Из пакета женщина извлекла тонкую книжицу, на обложке которой значилось: «Николай Рубцов. Сосен шум. Советский писатель. 1970».

– Обалдеть! – невольно произнёс я по-русски. – Обалдеть и только!

Прислать материал для публикации на сайте

– Он привёз и другие книги. Толстые, с картинками, – виновато улыбнулась фрау Кронбергер. – Но я не была уверена, застану ли вас. Поэтому взяла только эту. Он, знаете ли, хотел перевести её на русский язык. Это же поэзия?

– Ну да, поэзия, – кивнул я.

– Сейчас поэзия не в чести, – продолжала женщина, – а вот, помню, в молодости мы переписывали полюбившиеся стихотворения в альбомы.

– В России лет сорок-пятьдесят тому назад их тоже переписывали, – сказала жена, – но не в альбомы, а в толстые тетради. У моей мамы была такая тетрадь.

– Надо же! – поразилась гостья. – Сколько, оказывается, похожего в мире. Даже с учётом границ, которые охраняют солдаты. Недавно по нашему телевидению показывали отрывки из русских фильмов 30-40-х годов. И знаете, их сюжеты, музыка и даже герои так похожи на наши фильмы того времени.

– Да, – согласилась жена, – а взять моду…

И они стали говорить о фасонах платьев, которые носили Любовь Орлова и Марлен Дитрих, а я, продолжая вполуха слушать, бережно перелистывал сборник Рубцова, изданный в далёком 1970 году в Москве. И силился понять, чем же он привлёк немца Карла Кронбергера?

– Скажите, ваш муж владел русским языком? – воспользовавшись паузой в женском разговоре, спросил я.

– Да. Он его выучил, когда сидел в русском лагере, а позже вместе с остальными немцами работал у вас на Севере. Сначала он валил лес в районе Котласа. Потом их перевели в Вологду. Они там строили дома. Вообще мой муж был полиглотом, иностранные языки давались ему очень легко.

– Кем он был по профессии?

– Он мечтал стать инженером, даже окончил два курса университета в Мюнхене, но потом началась война. Когда в 1956 году он возвратился из плена, то какое-то время жил в городе Регене, где мы с ним познакомились. Я ведь судетская немка. В 45-м всех нас выслали с родины – часть в Германию, часть в Австрию. Когда мы в 1958-м с ним поженились, то переехали к его родителям в Акслах. У них здесь была лесопилка.

– Но при чём здесь Рубцов? – спросил я. – Что связывало вашего мужа с этим русским поэтом?

– Ничего. По-моему, они даже не были знакомы, – виновато улыбнулась женщина. – Просто мой муж любил Россию и ваших писателей. Иногда он рассказывал о своей жизни в лагере. Там было ужасно, но русским людям, по его словам, было тоже очень тяжело. Да, – встрепенулась она, – я же забыла сказать, что мой муж сам писал стихи и занимался переводами. Но делал он это непрофессионально, а так, как говорится, для души.

– Вы хотите сказать, что он переводил Николая Рубцова?

– Да, – кивнула женщина, – несколько стихотворений из этой книги он перевёл. В ней даже сохранились его карандашные пометки на полях. А вот сами переводы нужно будет поискать. Они не опубликованы.

– Как интересно, – вежливо сказала жена. – Но вы говорили, что у вас есть также другие книги на русском языке.

– Ещё пять, – уточнила фрау Кронбергер. – А также альбомы с репродукциями картин из русских музеев. Ах, простите, – вдруг всплеснула она руками, – я совсем забыла. Я же вам яблочный пирог принесла. Настоящий апфельштрудель! Вот он. Пожалуйста, к кофе.

И тут я вспомнил, что наступило время традиционного немецкого кофепития, которое, даже если вдруг солнце двинется вспять, неизменно будет протекать между 15 и 16 часами и которое для истинных баварцев столь же обязательно и естественно, как, например, воскресное посещение церкви. Жена тоже уловила намёк и быстренько извлекла из шкафа наш парадный сервиз.

А потом мы пили кофе, говорили о пустяках и много смеялись. Но не потому, что шутили, а просто всем нам было хорошо.

Пять книг, о которых упомянула наша новая знакомая, оказались сборником сказок Пушкина, двухтомником Достоевского, а также избранными произведениями Гоголя и Чехова – обычный «джентльменский набор» русской классики среднестатистического западноевропейца 70 – 80-х годов, интересующегося Россией. Но вот Рубцов! Этот трагичный поэт явно выпадал из «списка рекомендуемой туристам литературы». Он-то как в нём оказался? Чем привлёк внимание бывшего унтер-офицера вермахта, бывшего военнопленного, несостоявшегося инженера, поэта и переводчика, проведшего большую часть жизни в глухом баварском селе Акслах? Где его купил Кронбергер ? А может быть, эту книжицу ему подарил сам автор?

Нет, размышлял я, скорее всего, это мои ничем не подкреплённые фантазии. Не мог Кронбергер встретиться с Рубцовым. С ласкаемыми властями Евтушенко, Вознесенским, Беллой Ахмадулиной – сколько угодно, а вот с Рубцовым – никогда! Да и где? Не в Вологде же, в которой поэт прожил последние, отпущенные ему судьбой годы. Да и не верю я, чтобы западного немца Кронбергер пустили в Вологду. Зачем? Что ему было там делать? Любоваться домами, которые он в ней построил? Искать могилы друзей на кладбище, которого не существует? Вспоминать? Хотя, стоп! Вот в книжке пометки рядом со стихотворением «Последний путь», сделанные, как сказала фрау Кронбергер, её мужем.

Это были переводы некоторых русских слов на немецкий. А стихотворение звучит так:

Идёт процессия за гробом.
Долга дорога в полверсты.
На тихом кладбище – сугробы
И в них увязшие кресты.

Молчит народ. Смирился с горем.
Мы все исчезнем без следа.
И только слышно, как над полем
Тоскливо воют провода.

Трещат крещенские морозы.
Идёт народ… Всё глубже снег.
Всё величавее берёзы.
Всё ближе к месту человек…

Он в ласках мира, в бурях века
Достойно дожил до седин.
И вот… Хоронят человека…
– Снимите шапку, гражданин!

Чем привлекло оно бывшего военнопленного? Какие ассоциации вызывала «тихая лирика» Рубцова, названного ещё при жизни «певцом земли, осени, дождя, сумерек и грусти»[4]?

Обо всём этом, а не только о своей нынешней и будущей жизни на родине предков думал я позже, гуляя в одиночестве по чудным, словно кадры из рисованных мультфильмов окрестностям Акслаха. Они были совершенно иными, нежели те леса и поляны, где родился, творил, бражничал, влюблялся и встретил смерть Николай Рубцов и где «мотал срок» муж моей новой знакомой? И вообще, что может быть общего между «справным баварским хозяином» и русским поэтом, написавшим:

Когда я буду умирать,
А умирать я точно буду!
Ты загляни-ка под кровать –
И сдай порожнюю посуду.

Конечно, эти мысли и вопросы для меня, свеженького переселенца, были в ту пору далеко не главными. Скорее – третьестепенными. Но всё же время от времени они возникали в сознании, а вместе с ними появлялось сухощавое, с правильными чертами лицо Карла Кронбергера, виденное мною только на фотографиях…

Удивительная вещь – память. Например, лицо бесконечно любимого и родного человека – своей бабушки Татьяны, которая вырастила, воспитала и даже спасла меня от смерти, – я не помню. А вот баварца Кронбергера вместе с Николаем Рубцовым, которого видел к тому времени всего пару раз, да и то на фотографиях, представляю ясно. Причём непременно в сибирской тайге или в небольшом городке-посёлке на русском Севере. Может быть, потому, что довелось служить там в армии, на строительстве железнодорожной трассы Ивдель-Обь, которую вместе с воинскими подразделениями прокладывали также и зэки. Перегон – они, перегон – мы. И так до самого Ледовитого океана, не разговаривая, не встречаясь, но изредка видя друг друга. Издали.

Рубцова я представлял в чёрной фуфайке, накинутой на «потёртый, тусклый пиджачок»[5], а Кронбергер в мышиного цвета шинели, местами прихваченной огнём кострищ, у которых грелись заключённые. Это по ассоциации с увиденным на Севере в период, когда служил в железнодорожных войсках.

После занятий на языковых курсах я иногда отправлялся побродить по окрестностям – заглядывал на хутора, заходил в ближайший от Акслаха городок Готтесцель, где наблюдал неспешную, размеренно-разумную жизнь баварцев. Много позже мой друг доктор социологии Нузгар Бетанели, впервые приехав в Баварию из Москвы, скажет: «Как было, наверное, тяжко покидать местным парням этот рай ради того, чтобы оказаться на Восточном фронте». Я ему тогда возразил: любой фронт ужасен, что Восточный, что Западный, впрочем, как и любая война. «Конечно, ты прав, – сказал Нузгар, – но я сейчас не о войне, и тем более не о Гитлере, Черчилле или Сталине. Я о том, что обладай правом выбора, где прожить следующую жизнь, если таковая, конечно, существует, непременно остановился бы на Баварии. До того здесь легко мне дышится».

23 февраля 2001 года Нузгар умер. В Москве. Узнав об этом, я неожиданно вспомнил Карла Кронбергера, скончавшегося в 1987 году в Акслахе. И ещё подумал: интересно, где бы он захотел прожить ещё одну жизнь, появись у него такая возможность? Наверняка тоже в Баварии. Хотя, чтобы ощутить прелесть этого края, нужно попутешествовать, поскитаться, поездить по миру. А он поездил, точнее – пошагал. Сначала в солдатских колоннах, позже – в арестантских. А вот Рубцов наверняка ни за что не променял бы свою «тихую родину». Даже на Баварию, окажись он здесь.

Откуда у меня такая уверенность? А вы вслушайтесь в строки:

Школа моя деревянная!..
Поле, холмы, облака.
Мёдом, зерном и сметаною
Пахнет в тени ивняка.

С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.

Хотя, с другой стороны, мир Николая Рубцова – не только деревенские просёлки, Русский Север, родная ему Вологодчина. Его мир – вся планета людей.

…Поэтический сборник Рубцова с подстрочником некоторых стихотворений Карла Кронбергера я показал двум симпатичным гэдээровским немкам – Карин Пёч и Кристе Вайс, преподававшим нам немецкий на языковых курсах. Они же помогли скопировать переводы, а заодно книгу Николая Рубцова, составили сопроводительное письмо за моей подписью, в котором рассказывалось об удивительном сувенире, привезённом из России бывшим военнопленным. Посоветовавшись, всё это мы отправили в Мюнхен, в главную редакцию крупнейшего в Европе издательского концерна Bertelsmann, надеясь, естественно, на чудо. Но чудо не случилось. Переводы стихотворений Рубцова, сделанные Карлхубером, никого там не взволновали. А может быть, они действительно были слабыми? Не знаю. Спустя много лет живущий в Верхней Баварии в Вольфратсхаузене известный немецкий писатель, блестящий знаток русской литературы Фридрих Хитцер, переведший на немецкий повести и романы многих российских писателей, сказал мне: «К сожалению, интерес к русской литературе, особенно после крушения СССР, на Западе и конкретно в Германии резко упал. Что же касается стихов, то у нас теперь даже Пушкина не издают». Помолчал и добавил: «Впрочем, Шиллера – тоже».

Услышав это, я, вместо того чтобы сокрушённо вздохнуть, улыбнулся.

– Прости, но чему ты улыбаешься? – спросил Хитцер.

И тогда я рассказал историю, приключившуюся в Акслахе.

Хитцер слушал меня, не перебивая, только в самом конце поинтересовался:

– Где же сейчас книга Рубцова и подстрочник, сделанный герром Кронбергером?

– Я возвратил их вдове. Тогда, в 92-м, я не подумал, что эта книга может стать экспонатом музея Николая Рубцова в Тотьме[6] или неким импульсом для открытия музея германо-российской истории.

– Хорошая мысль, – кивнул головой Хитцер, – тем более что светлых лет во взаимоотношениях немцев и русских было неизмеримо больше, нежели чёрных.

– Может быть, просто чёрные быстрее забываются? – предположил я.

– Может быть, – согласился Хитцер. – Но то, что мы потеряли такой экспонат, жаль.

– Верю, что он отыщется, – успокоил я его.

…Летом 2001 года мы с женой отправились из Мюнхена, где теперь живём, в Акслах. Специально, чтобы побывать в местах, куда зимой 1991 года нас забросила не очень ласковая переселенческая судьба.

Местечко практически не изменилось, разве что отель «У почты», в котором мы квартировали, стал другим. Его перестроили, покрасили, облагородили. Но останавливаться в нём нам не захотелось – тяготили воспоминания.

Оставив машину у здания пожарной команды, в помещении которого переселенцы учили-вспоминали язык предков, мы пешком отправились к дому, где жила Флорентина Кронбергер.

– А её уже нет, – ответил нам крепкий, розовощёкий баварец, расставлявший гномов и пастушек у миниатюрного пруда в палисаднике. – Она умерла. Кажется, в 1995 году. Этот дом я купил в 1997-м у её дочери, которая живёт с семьёй в Америке.

Произнеся это, он замер в пытливом ожидании пояснений: зачем нам понадобилась фрау Кронбергер, кто мы такие, и вообще, что нас привело в этот медвежий угол Баварского леса?

– Скажите, родственников у фрау Кронбергер в Акслахе не осталось? – спросила жена.

– Насколько мне известно – нет, – сдвинув на затылок шляпу, украшенную неким подобием кисточки для бритья, а на самом деле пучком усов серны, сказал баварец. – Впрочем, спросите кого-нибудь из старожилов. Например, Эльзу, она работает на почте.

Почта оказалась закрытой. Дожидаться следующего дня мы не стали, решив наведаться в Акслах как-нибудь в другой раз.

…Конечно, шансов на то, что сборник стихотворений Рубцова сохранился, – мало. Но они есть. Хотя по большому счёту важнее другое. Прежде всего то, что вскоре после трагической гибели поэта в 1971 году его «негромкая лирика» вдруг зазвучала по-немецки. Да ещё где – в Баварском лесу!

А в 2000 году судьба свела меня с ещё одним (к счастью, живым) ценителем творчества Николая Рубцова – журналистом, писателем, фотографом и путешественником Яковом Пеннером. Жизнь этого человека сложилась трагично и тяжело. Но вспоминать, тем более рассказывать об этом, он не любит.

– Кому это нужно? – басистым голосом спрашивает меня Пеннер каждый раз, когда пытаюсь уточнить детали ареста его родителей, обвинённых в шпионаже в пользу Германии, сиротского детства, работы на целине, жизни на Севере и того, как он написал первую свою повесть. – Обычная судьба обычного немца, рождённого в Оренбурге… Не люблю я это вспоминать. Ты же знаешь. Одно могу сказать:

На тревожной земле
В этом городе мглистом
Я по-прежнему добрый,
Неплохой человек [7].

Яша действительно добрый человек, сердце которого, по его выражению, постоянно разрывается между Русским Севером и Германией.

С раннего юношества Пеннер мечтал писать о том, что видит, чувствует, о чём думает. Литераторы, понимающие толк в слове и сюжете, предрекали ему будущее. Но первая же его повесть (ещё в рукописи) привлекла внимание не критиков и ценителей изящной словесности, а… чекистов.

Повесть была документальной, рассказывалось в ней о судьбе трёх родных братьев – российских немцев. Один из них в годы войны очутился в Германии, где был призван в армию. Другой ещё перед войной стал преданным коммунистом, а третий – священником. И вот в один мрачный ветреный день все они встретились за колючкой советского концлагеря, а потом были отправлены на спецпоселение в Архангельскую область…

Пересказывать дальнейший сюжет не буду, скажу только, что после того как рукопись оказалась на столе у кагэбэшного начальства, имя Пеннера было занесено в особый чёрный список. Он был изгнан с факультета журналистики Ленинградского университета, а его произведения, вплоть до начала перестройки в СССР, нигде не публиковались. Но это – позже. А перед этим Яков успел побродяжничать (круглым сиротой он остался в два года), окончить профтехучилище в Оренбурге, поработать трактористом, отслужить в армии в Белоруссии, окончить Архангельский индустриально-педагогический техникум, поучительствовать в Онеге, поработать в редакции районной газеты и поступить на факультет журналистики престижного вуза.

– По всем статьям ты вроде как диссидентом был, – сказал я ему.

– Никаким диссидентом я не был, – насупил брови Пеннер. – Кстати, слово и звание это никогда не любил.

– Почему – звание? – не понял я.

– Потому что все они, которых «забугорные голоса» диссидентами объявляли и которые потом на Запад съезжали, с органами сотрудничали. А я не сотрудничал. Я отказался.

– А что, предлагали?

– Конечно, и многократно.

– Расскажи…

– В другой раз. Давай-ка лучше я тебе о Севере расскажу. И Колины стихи почитаю.

«Колей» Пеннер называет Рубцова. И в этом нет ни панибратства, ни желания намекнуть на их якобы близкое знакомство, а большое тёплое чувство к хорошему поэту созвучной судьбы.

…В 1999 году в городке Зигбург, расположенном неподалёку от Бонна, в здании городской библиотеки открылась фотовыставка Якова Пеннера с символичным названием «Николай Рубцов – абсолютное явление русской природы». На ней было представлено около ста фотографий, преимущественно Русского Севера, сюжеты которых были навеяны стихотворениями Рубцова. Спустя два года Пеннер проиллюстрировал «рубцовскими фотографиями» книгу жившего в Архангельской области своего друга, лауреата литературной премии имени Рубцова Евгения Токарева, «Верность», которая вышла в Германии на русском языке.

Чем и как объяснить эту трепетную тягу немца Пеннера к России и русской словесности, я не знаю. Если честно, то ничего особо радостного, связанного с «бесконечным российским пространством», у него и всего нашего народа, в данном случае я имею в виду российских немцев, не было, да и нет. Повыдавливали нас всех оттуда, предварительно пропустив через мясорубку тюрем, лесоповалов, шахт, спецкомендатур и спецпоселений. Ну, хорошо, если бы Пеннер был один такой чудак. Так ведь нет! Тысячи, сотни тысяч российских немцев, перебравшихся на постоянное жительство в Германию, с большой теплотой говорят и вспоминают о стране, в которой родились. И, может быть, в этом как раз скрыта некая метафизическая связь двух наших народов, способная трансформировать перманентное противостояние русских и немцев в ХХ веке в нескончаемое добрососедство. К этому нас подталкивает многое – этнокультурная и демографическая ситуация, складывающаяся в Западной Европе и России, тревожное ожидание большой беды, раскаты которой доносятся с Ближнего Востока, Ирака, Афганистана, парижских окраин. Наконец, мы, как, пожалуй, никогда за всю историю, связаны теперь кровно – тысячи близких и дальних родственников живут во всех уголках Германии и России, Украины, Белоруссии, Казахстана… И ещё нас сблизила загадочная любовь немцев к поэтике пока не изданного на немецком языке Николая Рубцова. Пусть не всех, а только нескольких человек. Но это не беда. Ведь есть много других писателей, поэтов, музыкантов, одинаково понятных и любимых как немцами, так и русскими. Главное, чтобы они продолжали рождаться и продолжали творить.

…Когда этот очерк уже был написан, мне позвонил Яков Пеннер и сказал, что в Санкт-Петербурге за два месяца до семидесятилетия Николая Михайловича Рубцова (поэт родился 3 января 1936 г. – А.Ф.) убит его внук, шестнадцатилетний Николай Рубцов, названный в память деда. Как часто водится в подобных случаях, либерально-демократическая пресса и общественность России особого внимания на этот факт не обратили. Пересказывать же слухи мне не хочется. Одно известно точно: незадолго до убийства на юношу уже было совершено покушение, после которого он некоторое время находился с сотрясением головного мозга в больнице. Также известно – на сотовый телефон его отца всё время шли сообщения: «Для Коли: мы всё равно тебя достанем». И достали.

Не знаю, предчувствовал ли беду Коля Рубцов? А вот его дед не только предчувствовал, но и написал в 1970 году провидческие строки:

Я умру в крещенские морозы.
Я умру, когда трещат берёзы.

…Но ведь известно и другое: каждый человек живёт ровно столько, сколько о нём помнят.

Александр Фитц,
Мюнхен

[1] «Грюс Готт» – дословно «С Богом», «Благослови Господь», традиционное приветствие жителей Баварии и прилегающих к ней районов Австрии.

[2] «Сервус» – форма приветствия между близко знакомыми людьми, живущими в Верхней и Нижней Баварии, а также в районах австрийского и итальянского Тироля.

[3] Аусзидлер (нем.) – переселенец.

[4] Из книги Педенко С. «Лёд и пламень». Северо-Западное книжное издательство, 1981 г.

[5] Фраза друга Николая Рубцова поэта Льва Котюкова из его книги «Демоны и бесы Николая Рубцова». Москва: Юпитер, 2004 г.

[6] Город в Вологодской области, в котором жил поэт и где установлен ему памятник.

[7] Строки из поэзии Николая Рубцова.